Близость

      К постоянной жаре и палящему солнцу привыкнуть оказалось непросто. Погода в Йокогаме и, тем более, в России была совершенно иной. Там теплые дни случались только летом, да и то не шли ни в какое сравнение с тропическим климатом. Здесь же, начиная примерно с десяти утра и заканчивая закатом, стояла влажная духота.       Дазай очень скоро понял, что днем на улицу лучше не высовываться. Его это малость напрягало, но он смирился. Находиться в доме под кондиционером было всяко лучше, чем задыхаться снаружи. Впрочем, смирился он не до конца. Шел только пятый день его пребывания на новом месте, а солнце уже успело надоесть до невозможности. Настолько, что Дазай предпочитал завешивать окна и сидеть в приятном полумраке.       Большую часть времени он проводил в спальне. Кухня, как и весь первый этаж, за исключением ванной, целиком и полностью оказался во власти Достоевского. Дазай особо не возмущался, а Федор, в свою очередь, принимал то, что в его личное пространство периодически вторгались.       Например, прямо сейчас Осаму был вынужден это сделать. В графине, стоящем на тумбочке, закончилась вода, а без воды в такую жару, даже с включенным кондиционером, выживать трудно. Взяв его, Дазай вышел из комнаты и спустился на первый этаж.       Желания общаться у него в настоящий момент не имелось. Дазай был всецело увлечен чтением книги про несчастную вдову, влюбившуюся в своего нового богатого соседа. Роман был совершенно дурацкий, но, развлечения ради, Дазай читал его, причем получая удовольствие от процесса. Он собирался только набрать воды и тут же вернуться к чтению.       Осаму немного жалел, что не позаботился о воде, пока Достоевского не было в доме. Он отлучался в город по каким-то делам, о которых не счел нужным оповещать, но, справедливости ради, Дазай даже не пытался спросить. Вернулся около десяти минут назад и теперь чем-то занимался на кухне.       Спустившись, Дазай застал его стоящим у кухонной столешницы и разбирающим какой-то пакет. Он не был бы собой, если бы не бросил какую-нибудь насмешливую ерунду.       — Надеюсь, ты купил что-то вкусненькое, — сказал он.       Достоевский никак не отреагировал, даже не обернулся. Присмотревшись к содержимому пакета, Дазай обнаружил несколько упаковок черного чая и переходник для розетки. Он горестно вздохнул, изображая свое недовольство. На это Федор также никак реагировать не стал.       Он стоял неподвижно. Дазай заметил, что Достоевский держится за поверхность столешницы, сжимая пальцы настолько сильно, что костяшки побелели.       — У тебя там все нормально? — невзначай поинтересовался он.       — Да, отвали, — с явным недовольством бросил Федор.       А потом он резко вздрогнул и прижал руку к лицу. Любопытство вынудило Дазая подойти ближе и выяснить, в чем дело.       У Достоевского из носа текла кровь. Сам он выглядел болезненно, но не так болезненно, как обычно. Обычно он был слишком бледным, но сейчас его лицо, наоборот, казалось ярко-красным. Федор запрокинул голову, продолжая прижимать руку к лицу, а другой держаться за стол.       — Вообще-то, чтобы кровь быстрее остановилась, нужно опустить голову, — с видом знающего человека произнес Дазай. — И чего это с тобой случилось?       Достоевский ни к рекомендации не прислушался, ни на вопрос не ответил. Дазай поставил графин, все еще находящийся в его руке, на стол и заранее отодвинул стул. Не то чтобы происходящее являлось его проблемой, но он все равно решил взять ситуацию в свои руки.       — Сядь, — твердо потребовал он, указывая пальцем на стул.       Удивительно, но Достоевский приказ выполнил. Дошел до стула, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону, и упал на него. Дазай вытащил из упаковки приличное количество салфеток и протянул их Федору, отдавая следующий приказ:       — Голову нагни.       Этого приказа Достоевский ослушался, и тогда Дазай бесцеремонно положил руку на его затылок, силой заставляя наклонить голову вперед. Тогда же он прикоснулся к его лбу, подмечая, что кожа очень горячая. Наверняка температура есть.       — У тебя тепловой удар или вроде того? — задал он скорее риторический вопрос.       — Наверное, — подал тихий голос Федор, пожимая плечами.       Дазай усмехнулся от осознания нелепости ситуации. Неужели сам демон Достоевский стал жертвой жаркого климата? Однако нелепой ситуацию делало не только это. Дазай не особо понимал, почему вообще помогает. Почему начал делать это, совершенно ни о чем не задумываясь. Да, они заключили перемирие, но все же…       Осаму набрал в стакан холодной воды, после наполнил свой графин. Достоевского он не трогал до тех пор, пока тот, видимо дождавшись, пока кровь остановится, не подошел к умывальнику. Он выбросил грязные салфетки в мусорницу и умылся. На Дазая Федор старался не смотреть.       — Выпей, — потребовал Осаму, всучив Достоевскому стакан воды.       Стакан тот забрал, все еще пытаясь избегать зрительного контакта, словно стыдясь чего-то. Хотя ничего постыдного тут не было. Да, Дазаю было забавно от сложившейся ситуации, но не более того. Он понимал, что, с тем же успехом, подобное могло приключиться и с ним самим.       Достоевский залпом осушил стакан, пролив несколько капель воды на рубашку.       — А теперь пошли в кроватку, — сказал Дазай.       — Что? — не сразу понял Федор.       — В кроватку говорю идем.       Осаму взял Достоевского за рукав и потащил в направлении его спальни. Сопротивляться тот не стал. То ли был слишком слаб для этого, то ли понимал, что это бессмысленно. В спальне Федор покорно лег на кровать и закрыл глаза, желая лишь одного — чтобы голова перестала болеть и кружиться.       Дазай задернул плотные шторы и отлучился на минуту с небольшим. На самом деле, он слабо понимал, откуда в его голове взялись знания о том, как помочь человеку, у которого случился тепловой удар, но действовал он уверенно, с пониманием дела. Осаму взял из шкафа чистое полотенце и намочил его в холодной воде. Вернувшись в спальню, он, не обращая внимания на недовольный вздох и закатывание глаз, убрал челку Достоевского и положил полотенце ему на лоб.       — Зачем ты это делаешь? — не открывая глаз спросил Федор.       — Потому что будет крайне прискорбно, если ты откинешься от того, что на солнышке перегрелся, — на ходу придумал Дазай.       Больше они не говорили. Осаму устроился на кресле возле кровати и принялся изучать цветочный узор на шторах. Спустя время он перевернул полотенце на другую сторону. Достоевский поморщился и еще раз недовольно вздохнул.       — Хоть бы спасибо сказал! — возмутился Дазай.       Но Федор не сказал.       Только дышать начал ровнее и будто бы расслабился. Минут через десять Осаму обнаружил, что Достоевский уснул. Сперва хотел разбудить и как-нибудь не по-доброму пошутить, однако не стал. Только сменил компресс и вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.       Забрав графин, Дазай вернулся к себе, но погрузиться в чтение так и не смог, мысли путались, раз за разом приводили его к Федору. Наверное, тогда Осаму впервые обнаружил в нем совершенно обычного живого человека. Лежа в кровати с мокрым полотенцем на голове, Достоевский больше не казался инфернальным злом. Он казался кем-то совершенно обычным, с кем можно без особых проблем наладить контакт. После Дазай подумал о том, что он точно такой же. В смысле, такой же человек. Он не знал почему, но почему-то это тронуло. Осаму где-то глубоко внутри начал подозревать, что они действительно когда-нибудь могут перестать быть врагами не только на словах, но и на деле.       Впрочем, ерунда все это нелогичная.       И все же, вернуться к любовным приключениям вдовы и ее соседа Дазай смог лишь после того, как еще раз сходил к Достоевскому и убедился, что с ним все в порядке.