Близость

      Дазай откинул голову назад и прикусил губу. Перед глазами стояло лицо Достоевского, его расширенные зрачки и покрасневшие щеки. Красиво, очень красиво.       Осаму медленно выдохнул и поднес руку к воде, льющейся из душевого крана. Хотелось помыть ее как можно скорее. Нет, дело совсем не в отвращении, его не было. Дело заключалось в том, что Дазаю хотелось трезво все переосмыслить. Однако трезво не вышло. Как только вода смысла последствия его непотребных действий, Дазая парализовал приступ истерического смеха. Сопротивляться он не пытался, позволил себе беззвучно смеяться, где-то в глубине души думая о том, что это какое-то безумие.       Спасла только холодная вода. Дазай резко повернул кран в противоположную сторону и, спустя несколько мгновений, ему на голову обрушилось бесчисленное множество ледяных капель. Желание смеяться тут же пропало, как и какое-либо желание в принципе. Стало настолько холодно, что мысли в голове замерзли. Но менять температуру воды Осаму не спешил. Мучался до тех пор, пока не стало невыносимо больно. Правда, когда он все же вернул кран в прежнее положение и из него опять потекла теплая вода, стало еще больнее.       Потребовалось время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Но Дазай будто бы не хотел этого делать. Отвлекался на ржавые разводы, украшающие белую плитку, на узор в виде морских волн и ракушек на душевой шторке. Он успел несколько раз вымыть волосы с шампунем. Расковырял совсем свежие порезы на руке, отчего из них пошла кровь. В общем, делал все, что угодно, лишь бы не думать. Однако подумать пришлось.       Больше не найдя для себя никаких занятий, Дазай нехотя признал — только что они с Достоевским переспали, и теперь с этим нужно было что-то делать. То есть, технически, секса как такового между ними не произошло, но сути это совершенно не меняло. Еще был пьяный поцелуй, произошедший несколько дней назад, и незримое влечение, возникшее уже очень и очень давно. Впрочем, больше всего Осаму смущало отнюдь не это. Человеком нравственным он никогда не был, а для того, чтобы стыдиться произошедшего, он был слишком взрослым. В их связи не было ничего постыдного, ее с легкостью можно было списать на сиюминутную потребность, вызванную долгим отсутствием секса, и спокойно себе жить дальше. Смущало Дазая то, что он совсем не хотел выходить из ситуации подобным образом, да и возможности уже, наверное, не имел. Во-первых, ему искренне нравилось, что за последнее время они с Достоевским сблизились. Во-вторых, Осаму, вроде как, принял его предложение о помощи. И предложил свою взамен.       Разумеется, Дазай мог обратить все в шутку, но, опять же, он не хотел.       Никогда в жизни Осаму не позволял себе надеяться. Все его надежды сводились лишь к наиболее безболезненному способу суицида. Он никогда всерьез не считал, что ему может стать легче, что избавиться от внутренней пустоты реально. Тем более он не надеялся вернуть свою настоящую личность. Дазай врал так много, что совсем позабыл, какая она и существует ли вообще. Однако рядом с Достоевским у него будто бы появлялась если не надежда, то что-то очень сильно похожее на нее. Нет, Осаму все также притворялся большую часть времени, но порой ему казалось, что есть в нем и что-то настоящее.       Конечно, принять помощь Дазай согласился не просто так. Он, да и Федор тоже, выставили все так, будто это игра, такая же увлекательная, как то, что между ними было, когда они враждовали, только с другой конечной целью. Им обоим так было проще. И все же правда оставалась правдой. Быть может в том, чтобы вытащить друг друга из темной бездны собственного сознания и имелся некий азарт, на самом деле, желание это было почти бескорыстным.       До Дазая вдруг дошло, что никакой проблемы-то и нет. Если все происходящее существует по обоюдному согласию, то почему бы просто не позволить ему происходить? Вроде, все предельно просто и логично, но что тогда столь неприятно терзает изнутри?       Страх — Осаму чуть ли не силой заставил себя это осознать. Он боялся, но толком не понимал, чего конкретно. Неужели сблизиться? Дазай попытался найти оправдания в виде того, что вступить в отношения с Чуей он не боялся. Впрочем, он прекрасно понимал, что Чуя — это другое. Он, в отличие от Достоевского, не был способен понять его, оттого совершенно не рисковал задеть то, что еще осталось от души Дазая, если там, конечно, что-то еще осталось. Но Федор мог это сделать. И в этом одновременно крылось самое ужасное проклятие и наивысшее благо.       Для Дазая между страхом и слабостью всегда стоял знак равенства. А слабость он презирал. Поэтому Дазай выключил воду и выбрался из душа, прекращая поток самокопания. К какому-то четкому выводу он так и не пришел, но одно понимал точно — нужно хотя бы попробовать. Дать Достоевскому сделать первый ход в игре под названием «помощь», и уже потом думать, как поставить ему шах и мат. Если в этом будет необходимость.       Дазай потряс головой, желая заткнуть свои мысли и вернулся к проблемам более осязаемым. Он терпеть не мог муторные процедуры, необходимые к выполнению после посещения душа. У него ушла целая вечность, чтобы замотать тело бинтами. По-хорошему раны еще следовало обработать, но этим он пренебрег.       Покончив с бинтами, Дазай быстро оделся и вышел из душа. Достоевский сидел за столом, обхватив голову руками. Трогать его Осаму не стал, помня, что сейчас он играет за черные фигуры, а значит не ему ходить первым. Он поднялся к себе и забрался на кровать, думая почитать книгу.       Он слышал, как на первом этаже по полу проехались ножки стула, после чего шаги направились в сторону ванной комнаты. Вода шумела долго, и Дазай с некой иронией думал о том, что Достоевский тоже придается рефлексии в душе.       После Осаму все же погрузился в книгу, но периодически мысли все равно увиливали в другую сторону. На самом деле, у него не было оснований полагать, что Достоевский первым предпримет попытку совершить какое-либо действие. Правила он придумал единолично. И, тем не менее, ближе к вечеру, в дверь его спальни постучали. Дазай позволил Федору войти.       Осаму удобнее устроился на кровати, скрестив ноги, Достоевский опустился в кресло напротив. Дазай выжидающе смотрел на него, ожидая каким будет первый ход. Какая фигура первой начнет движение по доске? Пешка? Конь?       Впрочем, если продолжать аналогию с шахматами, Достоевский сбросил с доски все фигуры и ударил ей Дазая по голове. То есть, совершил нечто неожиданное, совершенно не вписывающееся в рамки игры.       Федор совершенно спокойно сказал:       — Нам надо поговорить.       От недоумения глаза Дазая раскрылись шире. Чего-чего, но к прямоте со стороны Достоевского он готов совершенно не был. Даже удивился от того, что так можно было. Однако смог принять такие правила игры.       — Допустим, — сказал Осаму, — начинай.       Он полагал, что это собьет Федора с толка, так и произошло. Он отвел взгляд и молчал так долго, что Дазаю успело стать скучно.       — Время вышло! — объявил он. — Мой ход! Мы, вроде как, условились посоревноваться в том, кто первый поможет другому с, так сказать, проблемами с головой. Что ты собираешься делать? Назови пять любых способов.       Достоевский, кажется, почувствовав твердую почву под ногами, поднял голову, встречаясь с Дазаем взглядом.       — Пять способов? — переспросил Федор. — Что ж, ладно. Для начала следует признать, что проблема существует и обратиться к специалисту. Но это не твой случай, понимаю. Однако при депрессии, если у тебя, конечно, она, в чем я не до конца уверен, также можно облегчить ситуацию за счет разговоров на волнующие темы, но это сработает только в том случае, если ты хочешь поговорить или заняться чем-то. Еще могу отвлечь тебя чем-нибудь и побыть…       Возможно, Достоевский хотел сказать «побыть рядом», но Дазай, все это время загибавший пальцы, его перебил:       — Пять назвал, можешь дальше не стараться.       Федор равнодушно кивнул. Все его слова прозвучали безэмоционально. Дазай видел, что он перечисляет то, что прочел в каких-то книгах или статьях. Ничего против он не имел. Если Достоевскому угодно идти подобным путем, палки в колеса Осаму ему вставлять не станет. Впрочем, пока он сильно сомневался насчет того, что у Достоевского получится. Разговорами ему не помочь, по крайней мере, одними только разговорами.       — Теперь твои пять способов, — потребовал Федор.       Сейчас его голос звучал иначе, заинтересованно, но не твердо, отчасти тревожно.       Дазай усмехнулся. Не было у него никаких пяти способов, да и нырять с головой во всю эту психологическую муть он не намеревался. Нет, Осаму мог бы воспользоваться тем же приемом и сказать, что он собирается добраться до самой сути всех проблем Достоевского, выяснить, что сделало его тем, кто он есть и тому подобное, но это была бы ложь. Дазай не собирался. Он знал, что Федор ненавидел одаренных, потому что ненавидел себя, знал, что его никто не понимает и что у него никого нет, этого вполне хватало. Зато он был уверен в другом.       — Знаешь, — протянул Дазай, — от плохого прошлого есть только одно лекарство — хорошее настоящее.       Во взгляде Достоевского проскользнуло непонимание. Наверное, он ожидал чего-то другого.       — И что ты предлагаешь? — спросил Федор, после добавив: — Кстати, ты не честно играешь, где пять способов?       Для Дазая это был последний шаг отступить. Мысль о том, чтобы окончательно перейти черту в их с Достоевским отношениях, все еще отзывалась тревогой в районе груди, но Осаму всегда удавалось побороть свой страх. Тем более он не хотел обнажать собственную слабость. Стоило рискнуть.       — Пять способов, так пять способов, — пожал плечами Дазай. — Для начала, я выясню, что конкретно делает твое существование менее невыносимым, хотя уже могу сказать, что, кончив от моей руки, ты выглядел весьма довольным. Поэтому секс, поцелуи, обнимашки, но не факт, потому что прикосновения я не люблю, можем еще поболтать. И алкоголь, конечно же, куда же без него? Вот мои пять способов.       Было видно, что Достоевский смутился. Его щеки порозовели. Сам он глубоко вздохнул, видимо размышляя над ответом. Однако Дазай опередил его. Он встал с кровати, подошел к Федору и склонился к его лицу, почти касаясь губ губами. Осаму считал, что иногда действия подходят лучше всяких слов. Но Достоевский был иного мнения.       Он выставил руку вперед, холодные подушечки его пальцев дотронулись до нижней губы Дазая. Федор не оттолкнул его, просто не дал себя поцеловать. Осаму, обескураженный таким поворотом событий, сам отстранился, спросив:       — Нет?       — Не «нет», — покачал головой Достоевский, усмехнувшись от того, насколько нелепо прозвучали его слова. — Но для начала я бы хотел обсудить, что происходит между нами.       Дазай разочарованно развел руками в стороны. Для него все было почти что очевидно. Их тянуло друг к другу — глупо это отрицать. Но, если Достоевскому нужно проговорить это вслух, то пускай.       — И на сколько мы отложим этот диалог? — поинтересовался Дазай. — День? Неделя?       Достоевский поднялся со стула и встал напротив Осаму, глядя ему прямо в лицо.       — Нет, мы поговорим сейчас, — отрезал он.       — Прекрасно, — улыбнулся Дазай. — Это первый способ, да? К слову, они у нас совпадают, забавно, правда?       Достоевский кивнул, но не улыбнулся, слишком нервничая перед предстоящим разговором. А вот Осаму тревога вдруг покинула. Он подозревал, что у них все получится вне зависимости от всех условностей и способов, будь их хоть пять, хоть десять, хоть вообще ни одного.