Близость

      Пробуждение оставляло желать лучшего. С трудом разомкнув глаза, Дазай обнаружил, что ему плохо. Откровенно хуево, если быть точнее. Голова болела невероятно, до ужаса сильно хотелось воды. Наверное, все же не стоило вчера столько пить. Бутылка виски на двоих явно оказалась перебором.       Первые минут пять Осаму смотрел на свет солнца в окне и летающие в воздухе пылинки, пытаясь понять, что ему делать. В подобных ситуациях он оказывался до неприличия часто, но все равно всякий раз задавался вопросом о том, стоит ли ему встать или лучше продолжить лежать. Естественные потребности организма проголосовали за первый вариант, и Дазай был вынужден медленно подняться с постели, тут же хватаясь за голову. Впрочем, его хотя бы не тошнило, чему уже стоило порадоваться. Рука потянулась к графину с водой. Выпив все, что там было, Дазаю стало лучше, но лишь отчасти.       Он выполз из своей комнаты и настолько осторожно, насколько мог, спустился по лестнице, чтобы наконец добраться до ванной. Там его ждал спасительный холодный душ. Дазай даже не стал снимать бинты, только одежду с себя скинул, и забрался в ванную, сиюминутно открыв воду. От холода стало легче, но одновременно с этим, совершенно невыносимо. Благо, Осаму поборол внутреннее сопротивление и заставил себя потерпеть пару минут. После он повернул кран в обратную сторону, наслаждаясь теплом. Дазай явно начал оживать, но ему все еще отчаянно требовалось найти какие-нибудь таблетки от головы, выпить большую чашку крепкого кофе и позавтракать. Эх, если бы еще не эпопея со сменой бинтов, то все было бы почти что прекрасно.       Дазай с досадой подумал о том, что бинты отнимают у него столько ресурсов и времени. Но перестать носить их он не мог. Осаму никогда никому не позволял и не позволит впредь видеть себя полностью обнаженным. Даже самому себе. С этой целью он намеренно отвернулся от зеркала, пусть это и не избавляло его от лицезрения кожи, покрытой шрамами и порезами.       В зеркало он посмотрел только когда покончил с бинтами, и вдруг обнаружил ссадину над бровью. Наверное, вчера подъем по лестнице дался совсем не просто. Хорошо, что шею не свернул, хотя Осаму бы не отказался.       Вышел из ванны Дазай, радуясь тому, что стал на несколько шагов ближе к кофе и таблеткам, если, конечно, повезет их найти. Однако кое-что помешало ему отправиться прямиком на кухню. Взгляд зацепился за диван, на котором вчера все и произошло. Точнее не на диван, а на Достоевского, спящего на нем в максимально неудобной позе.       Дазаю казалось, что он совершает доброе дело, спасая Федора от затекшей шеи. Он подошел, уверенно потряс Достоевского за плечо, громко сказав:       — Подъем!       Проснулся Федор тут же, но явно того не желая. Он, как и Дазай какое-то время назад, схватился за голову. Судя по взгляду, он пытался понять, что вообще происходит.       — Мы вчера малость перебрали, — благосклонно пояснил Осаму.       Достоевский покачал головой, не соглашаясь с тем, что это было «малость», поднялся с дивана и ушел в ванную комнату, где пропал на следующий час.       За это время Дазай успел найти обезболивающее, выпить желанный кофе и приготовить себе тосты с клубничным джемом. А еще подумать. Подумать о том, что вчера они с Достоевским поцеловались. Сейчас, на трезвую голову, он все еще не испытывал никаких негативных эмоций на этот счет. Правда, он списал все на алкоголь, пусть подсознательно и понимал, что дело не только в нем. Или вообще не в нем.       Дазай не был уверен, стоит ли говорить о произошедшем с Федором. Он даже не был уверен, помнит ли тот что-нибудь. Ничего лучше, чем пустить ситуацию на самотек, он не придумал. Решил, что сам начинать диалог не будет. Только если острая необходимость возникнет.       Портить те весьма неплохие отношения, что сложились между ними за последнее время, Дазаю не хотелось. Но и в готовности ими пожертвовать ради чего-то большего он пока уверен не был.       Когда Достоевский вернулся, Осаму вел себя также, как и всегда. Хотя нет, даже лучше. Он предусмотрительно оставил для Федора обезболивающее и стакан воды, приготовил ему свежие тосты и заварил его любимый черный чай. В причинах своего поступка Дазай разбираться не стал, но знал одно — ему искренне хотелось это сделать.       Удивление Достоевского оказалось таким же искренним. Он некоторое время с непониманием смотрел на стол, а после тихо сказал:       — Эм, спасибо.       — Да не за что, — улыбнулся Дазай.       Федор сел на стул и запил таблетку водой. Дазай в этот момент размышлял о том, что же ему все-таки делать. Пришел к выводу, что Достоевского сейчас лучше оставить в покое, пускай тоже подумает и окончательно придет в себя.       — Ну ладненько, — произнес Осаму, — пойду я к себе, не буду тебя отвлекать.       Достоевский лишь кивнул, на этом их взаимодействие прекратилось.       У себя в спальне Дазай первое время просто лежал и бездумно смотрел в потолок, потом начал размышлять о всякой ерунде, не имеющей значения, а после, абсолютно устав от горизонтального положения в пространстве, переместился на стул, стоящий возле тумбочки. Вытащил из ящика шахматы и, развернув доску все на той же тумбочке, принялся расставлять фигуры.       В игре с самим собой ничего увлекательного не было, поэтому он представлял, что играет с Достоевским. Ему он любезно предоставил право играть белыми. Почему-то этот цвет всегда ассоциировался у Дазая с Федором. Наверное потому, что тот почти всегда носил одежду белого цвета, но может и по какой-то иной, более возвышенной причине.       Партия затянулась на достаточно продолжительное время, но так и не завершилась. Дазай случайно задел доску рукой и белый король свалился на пол, тут же укатившись под кровать. Пришлось опуститься на колени, чтобы вернуть его обратно.       В доме этом они жили уже давно, но под кровать Осаму ни разу не заглядывал, даже во время уборки. Поэтому там предсказуемо оказалось очень пыльно, но внимание Дазая привлекло не это, а какая-то коробка, стоящая у стенки. Забрав упавшего короля, он потянулся к ней, не имея никаких догадок на тему того, что в ней может находиться.       Содержимое коробки оказалось совершенно естественным для дома, стоящего у моря, но по какой причине она оказалась под кроватью, а не в каком-нибудь из шкафов, Дазай так и не сообразил. Это был надувной круг для плавания в виде фламинго. Осаму широко улыбнулся, почему-то радуясь находке. Той стороне его личности, что отвечала за детскую инфантильность, нравились такие вещи.       Позабыв про шахматы, Дазай открыл коробку. Судя по резкому запаху резины, кругом никогда не пользовались. И от этого он обрадовался еще больше, будто нашел сокровища или выиграл какой-нибудь приз в лотерее. Голова Осаму все еще немного болела, и идея надуть круг явно была плохой, но он не смог устоять.       В итоге голова начала болеть еще сильнее, щеки покраснели. Но оно стоило того. Спустя минут тридцать у Дазая был ярко-розовый надувной фламинго и хорошее настроение. Однако, что с ним делать дальше, Осаму совершенно не представлял. Круг занимал половину его постели и слишком вонял резиной, чтобы оставлять его в спальне. Использовать его по прямому назначению Осаму также не собирался, хотя…       Нет, он точно не пойдет купаться. За все время жизни около моря он ни разу этого не делал и начинать не собирался. Во-первых, для этого требовалось раздеться, а, во-вторых, ему становилось больно от одной только мысли о том, что соленая вода попадет в свежие порезы. Разве что можно было Достоевскому предложить искупаться, у него-то шрамов нет.       Очевидно, Дазай понимал, что предложение будет отвергнуто, но его охватило неожиданное веселье. Захотелось увидеть реакцию Достоевского на надувного фламинго. Впрочем, его реакцию он также мог предугадать с вероятностью в девяносто процентов. Федор закатит глаза, сочтет его поступок совершенно неразумным и ответит отказом. Но попытаться стоило. Хотя бы потому, что такое подобие шутки поможет разрядить обстановку, которая пока напряженной не стала, но все же накалилась.       Дазай взял фламинго и спустился на кухню, где Достоевский привычно сидел с ноутбуком. Однако он явно ничем не занимался. Смотрел на заставку пустым взглядом, подперев голову рукой. Возможно, ему так и не стало легче в полной мере.       — Смотри, что нашел! — воскликнул Дазай.       Федор нехотя посмотрел на него. Никакой реакции на увиденное он не выдал. Взгляд Достоевского оставался все таким же равнодушным, как и его интонация.       — И что? — спросил он.       Осаму оставил фламинго на полу и сел на соседний стул.       — Эх, — вздохнул он, — я думал, что ты обрадуешься.       Достоевский захлопнул крышку ноутбука, видно понимая, что смысла в разглядывании экрана все равно нет, и поинтересовался:       — Чему конкретно я должен был обрадоваться?       — Ну… классная ведь штука.       — Может быть, — пожал плечами Достоевский.       Дазай, внешне никак этого не отображая, внимательно за ним наблюдал. Пытался понять, что сейчас происходит в голове у Федора. Думал ли он о произошедшем вчера? И, если да, к чему он пришел? Пожалел ли о поцелуе? Или предпочел сделать вид, что ничего не помнит? Или реально забыл?       Достоевский был таким же, как обычно, только более уставшим и бледным. Но это неудивительно. У него ведь, в отличии от Дазая, был куда меньший опыт распития алкогольных напитков в больших количествах.       — Можешь взять и сходить на море, — посоветовал Осаму.       — Тебе надо, ты и иди, — ответил Федор.       — Не, — опечалено вздохнул Дазай, — понимаешь, я не могу.       — Плавать не умеешь?       — Да как ты мог такое подумать?! Конечно, умею! Если бы не умел, то давно бы уже утонул и исполнил свою главную мечту. Но нет, сколько с мостов не прыгал, все никак, — наигранно печально произнес Осаму. — Хотя, я тут подумал… Если я уплыву на этом круге в открытое море, то точно умру. Либо от жажды, либо меня акулы съедят. Смерть, конечно, не очень хорошая, но я настолько отчаялся, что сойдет любая.       Дазай знал, что Достоевский не любит, когда он говорит о смерти. Его не то чтобы задевала эта тема, но ему явно было неприятно слышать рассуждения о суициде. Будто бы он действительно не хотел, чтобы Осаму покинул этот мир.       Федор тяжело вздохнул и покачал головой. А к Дазаю пришла отличная идея, как заманить его на пляж. Он встал, захватил с собой надувного фламинго и зашагал к входной двери, бросив напоследок:       — Ну ладно, не хочешь, не надо, а я пошел.       Он подозревал, что Достоевский последует за ним. Так и произошло. Дазай правда был польщен и рад тому, что несмотря на все произошедшее вчера, какой-либо неприязни Федор к нему, по всей видимости, не испытывает.       Полуденная жара, стоящая на улице, тут же заставила Осаму пожалеть о своем решении, но отступать он не намеревался, пусть и не понимал, от чего конкретно. Цель заставить Достоевского залезть в море была сама по себе странной и несколько нелепой, но забавной. А веселиться Осаму любил.       Те пять минут, что занимала дорога от дома до пляжа прошла в молчании. Достоевский шел чуть поодаль, словно наблюдая за Дазаем. Последний подумал о том, что действительно стоит попытаться уплыть на круге в открытое море, чтобы Федор его спасал. Он ведь уже однажды сделал так, когда Дазай чуть не свалился с обрыва, может и в этот раз умереть ему не позволит.       Удивительно, но на пляже почти не было людей, не считая какой-то семьи с детьми метрах в пятидесяти от того места, к которому они пришли. Дазай все еще не собирался плавать, даже когда подошел к самой кромке воды, разулся и позволил волнам коснуться своих ног. Море, несмотря на жару, оставалось приятно-прохладным.       — Плыви, — усмехнулся Достоевский.       — Не-а, я не могу. Вообще-то это ты должен был залезть в воду.       — С чего вдруг?       Действительно. Логика оказалась нарушена, и Дазай понял, что ему не остается ничего, кроме как раздеться и отправиться плавать. Сам себя в ловушку загнал. Однако любопытство и желание понять, насколько далеко готов зайти Достоевский, чтобы его спасти, оказались превыше всего остального.       Осаму, осмотревшись по сторонам и убедившись, что рядом точно нет непрошенных глаз, стянул с себя штаны, взял фламинго и уверенно шагнул в воду. Футболку и бинты он оставил. Понимал, что будет неприятно, когда все это намокнет, но неоднократные купания в реке дали ему возможность привыкнуть к подобного рода неудобствам.       Окунуться в прохладные волны после изнуряющей жары было приятно, но боль от воды, попавшей в порезы, перетянула на себя все внимание. Дазай шумно выдохнул через нос и закусил губу, ожидая, когда она пройдет. Однако до конца покалывающая боль не так и не прошла, но стала заметно слабее. Тогда он забрался в круг и оттолкнулся ногами от дна, желая уплыть куда-нибудь за горизонт и больше никогда не возвращаться. В шутку, конечно.       — Пока-пока, — крикнул Дазай, — до встречи в аду!       Он плыл быстро, не оглядываясь назад, но знал, что на берегу Достоевский раздевается, чтобы догнать его. Дазай рассмеялся.       Отплыв на достаточное расстояние от берега, он остановился и обхватил голову фламинго руками в ожидании того, когда Федор окажется здесь. Он оказался минуты через три и выглядел не то чтобы сильно довольным, но и откровенно рассерженным его назвать было нельзя. Достоевский схватился руками за круг, пытаясь отдышаться.       — Ты нравишься мне куда больше, когда не пытаешься убить себя, — сказал он.       — То есть я тебе нравлюсь? — язвительно поинтересовался Дазай, но от потребности отвечать избавил, добавив: — Прямо сейчас я не собирался себя убивать.       — Я знаю, — воздохнул Достоевский.       — Почему тогда на берегу не остался?       — Я…       Федор, продолжая держаться за круг, отвернул голову, словно желая оказаться в каком угодно другом месте. Улыбка сползла с его губ. Позже он нашел в себе силы вновь посмотреть на Дазая, пристально, заглядывая в самую душу.       Он потянулся рукой к его лицу, убрал челку и невесомо дотронулся до ссадины над бровью.       — Где ты умудрился головой удариться? — спокойно спросил он.       — Понятия не имею, мы слишком много вчера выпили.       — Вчера, — протянул Достоевский. — То есть ты ничего не помнишь?       — Нет, — покачал головой Дазай, — я помню.       Он загадочно улыбнулся, одним своим выражением лица давая понять, что поцелуй отпечатался в его памяти предельно ясно.       — А ты? — спросил Осаму.       Достоевский едва заметно кивнул, вновь отводя взгляд.       — И почему же ты тогда все еще не хочешь моей смерти?       — Потому что…       Потому что все нормально. Дазай это видел. Все, на самом деле, было нормально. Отчасти он ожидал, что Федор будет злиться, обвинять его или каяться в собственных грехах, но ничего такого не произошло. Достоевский был растерян и смущен, но он не злился. А еще он будто бы не имел ничего против.       Осаму бы спросил, но видеть поникшее лицо Достоевского было почти что невыносимо. Он отпустил шею фламинго, и брызнул водой в лицо Федора. Тот тут же зажмурился от того, что она попала в глаза, но его губы вновь украсила улыбка.       — Какой же ты конченый, — усмехнулся он.       Достоевский проделал такой же трюк с водой, когда смог открыть глаза. И пока Дазай морщился, он нашел на круге клапан и открыл его. Воздух из фламинго с шипением начал утекать наружу. К счастью, Осаму быстро это обнаружил.       — И это я конченый?! Ты хотел убить моего фламинго!       Они оба рассмеялись.       Все было нормально. Действительно нормально. Даже хорошо. На небе светило солнце, вода искрилась в его лучах. И все казалось таким простым и понятным, искренним, настоящим. Чем-то обычным, человеческим, но от того лишь более ценным.       И пусть глаза стали красными от морской воды, мокрые бинты неприятно липли к телу, а кожа на лице наверняка обгорит, Дазай знал, что надолго запомнит этот день. Просто потому, что было хорошо.