Близость

      Разговор, значит? Что ж, Дазай был совсем не против. Понимал, что так куда лучше, что продолжать ходить кругами, усердно избегая понимания самой сути возникших проблем. Если это, конечно проблемы. Но, как бы там ни было, от природы свойственная ему прокрастинация желала разговор оттянуть несмотря на то, что Осаму, как уже было сказано ранее, ничего против здравого диалога не имел. Однако оттянуть его не получится. Достоевский, до этого сидящий в кресле напротив, пересел на кровать, оказываясь совсем близко к Дазаю.       — Начинай, — сказал последний.       Федор усмехнулся несколько нервно и поправил ворот рубашки. После, видимо испытывая потребность занять чем-то руки, принялся накручивать на палец цепочку, на которой болтался серебряный крестик.       — Считаю, что начать должен ты, — сказал он.       — Почему это? — удивился Дазай, театрально распахнув глаза.       — Потому что ты все это начал.       — Что это?       Осаму прекрасно понимал, о чем говорит Достоевский, но, что поделать, обожал тянуть время подобным образом. Федор от этого закатил глаза и тяжело вздохнул, недовольный тем, что ему придется произнести все вслух.       — Ты поцеловал меня, потом сделал это еще раз и… и сделал еще кое-что…       — Подрочил тебе, — перебил Дазай, в какой-то мере умиляясь тому, что Федор не способен сказать об этом прямым текстом.       Достоевский согласно кивнул, продолжая:       — Инициатива исходила исключительно от тебя, поэтому объясниться первым должен ты.       — Прямо уж исключительно, — скептически хмыкнул Дазай. — Если бы ты не хотел, то остановил бы меня, так что все относительно.       — Согласен, но начать все равно должен ты.       — Ладно, — обреченно вздохнул Осаму. — Но что конкретно ты ожидаешь услышать? Все ведь и так понятно. Мы взрослые люди, у нас есть определенные потребности, так как со внешним миром мы почти не контактируем, логично, что нам захотелось реализовать их посредством друг друга. Мне, по крайней мере.       Дазай тут же пожалел о том, что сказал. Он видел, как переменился взгляд Достоевского. Из заинтересованного он сперва стал растерянным, а потом каким-то меланхоличным и будто бы даже трагичным. Слова Осаму задели его. Это было странно, ненормально и даже неестественно, но Дазай видел печаль, наполнявшую лиловые глаза напротив, и ему стало не по себе. Изначально он думал, что все будет проще, если он оправдает свои действия исключительно физиологическими потребностями. К тому же все их разговоры о любви и чувствах сводились к этому. Дазаю казалось, что так Достоевский поймет его с большей вероятностью, что ему так будет проще. Но нет.       — Вот как, — равнодушно произнес Федор, пожимая плечами.       Дазай понимал, что его слова прозвучали как: «Я просто пользуюсь тобой, не более». Это было унизительно, некрасиво, особенно если учитывать все, что Достоевский сделал для него. Впрочем, у Дазая внутри происходило совсем иное, никак не связанное с произнесенными им словами. Впервые за очень долгое время Осаму совершил абсолютно глупый ход, почти приведший к патовой ситуации. Однако все еще можно было исправить.       — Нет, — серьезно сказал Дазай, заставив себя посмотреть Достоевскому в глаза.       — Что «нет»? — не понял Федор.       — Знаешь… Я обманул тебя. И себя, наверное, — честно признался Дазай. — Дело не в сексе. Вообще не в сексе.       — Вот как, — такая же фраза, но другая интонация, более светлая и спокойная.       Дазай чувствовал, что ему нужно высказать все, как есть. Признаться и Достоевскому, и самому себе. Признаться не в чем-то конкретном, но просто рассказать о том, что творится в его мыслях и сердце. Только вот это было страшно. Намного страшнее, чем рисковать жизнью или намеренно пытаться себя ее лишить. Осаму настолько привык врать, что почти не мог говорить правду. Однако ему было необходимо это сделать, если он хотел сохранить то, что было между ними. А он хотел.       — Знаешь, — тише, чем обычно, начал Дазай, — я никогда не встречал людей, способных меня понять. Один человек, мой давний друг, был близок, но все же у него не получилось. Ты тоже вряд ли понимаешь меня в полной мере хотя бы потому, что ты не способен забраться в мои мысли, как, впрочем, и я в твои, но ты подобрался к ним еще ближе, чем он. И… Не знаю, — Осаму растерялся, — не знаю, что сказать дальше, — теперь он усмехнулся. — Я всегда был уверен, что до самой смерти буду один. Я смирился с этим, но вообще мне нравится, когда рядом есть кто-то, кто меня понимает. Кто-то, такой как… Нет, просто ты, я хотел сказать. Мне нравится твоя личность, твой ум. Поэтому я поцеловал тебя, а не потому, что хотел заняться с тобой сексом.       Стук сердца отдавался в ушах. Дазай проглотил вязкую слюну и попытался расслабиться, придать своему лицу непринужденный вид.       Достоевский смотрел куда-то мимо него. Его взгляд был направлен то ли в окно, то ли просто в какую-то неопределенную точку. Теплый розоватый свет заката падал на его лицо.       Дазай, переживая из-за того, что Федор по-прежнему злится на его первое высказывание, счел своим долгом разрядить атмосферу.       — Ты бы мне нравился, даже если бы был жирным и лысым, — усмехнулся он. — Дело в том, что у тебя вот здесь, — Осаму дотронулся указательным пальцем до лба Достоевского. — Хотя ты очень красивый.       Достоевский сильнее натянул цепочку, что все еще накручивал на палец, и поднял взгляд на Дазая. Он был удивлен, причем сильно. Почти также, как когда-то очень давно, по ощущениям в прошлой жизни, Дазай поймал его в кафе. Федор выглядел так, словно услышал нечто совершенно неожиданное.       — Ты правда считаешь меня красивым? — тихим, словно не своим голосом, спросил он.       — Ну да, — ответил Дазай так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — А ты так не считаешь что ли?       — Не считаю, наверное. Я никогда не думал об этом особо, но…       — Ты красивый, — перебил Дазай желая развеять все сомнения Достоевского, — однако повторюсь, дело не в этом.       Между ними повисло молчание. Осаму слышал лишь стук собственного сердца. Ситуация заставляла его нервничать. По-настоящему нервничать. А такое случалось с ним крайне редко. Теперь он совершенно не мог предугадать следующий ход Достоевского. Впрочем, само сравнение с шахматами казалось некорректным. Они больше не играли, не соревновались, они просто по-человечески разговаривали.       — Чего ты хочешь? — спустя время спросил Достоевский.       — Чего хочу? Не знаю, как пойдет, — ответил Дазай. — Но могу сказать, что предлагаю. Все те пять способов, что я перечислил, по-прежнему в силе.       — И тебя ничего не смущает?       — Что конкретно меня должно смутить? — не понял Осаму.       — Например, что мы враги, — произнес Федор.       — Враги? Брось, — Дазай усмехнулся и пренебрежительно махнул рукой. — Самое ужасное, что ты сделал за последнее время — это попытался сдуть моего фламинго, но я прощаю, так уж и быть. И вообще-то мы мирное соглашение заключили, разве нет? — Осаму замялся на мгновение. — Но даже, когда мы по-настоящему были врагами, мы, на самом деле, ими не являлись. Вражда была лишь между нашими идеями.       — И что изменилось?       — Все, — отрезал Дазай. — Хотя я не знаю, что происходит у тебя в голове, поэтому спрошу. Если я сейчас достану из-за спины ту самую книгу и брошу ее к твоим ногам, ты воспользуешься ей для воплощения своей первоначальной цели? Избавишь мир от одаренных?       — У тебя ее нет.       Достоевский ушел от ответа, потому что не мог его дать. Он не знал. Он сомневался. Может, не хотел признавать, что его взгляды изменились.       — Ага, — согласился Дазай, — но, если бы была, ты бы не стал. Скорее всего. Но если бы все же решил, я бы тебя не останавливал. Я ведь все равно жить не хочу, меня любая смерть устроит. Хотя, ты ведь собирался мне помочь с этим, не так ли? И ты всегда спасал меня, когда я пытался руки на себя наложить. Другие так не делали. Мои бывшие коллеги из агентства, например, просто смеялись.       — Потому что я знаю, что ты не шутишь, — сказал Достоевский.       — Ну вот, а они не знали. Поэтому от тебя я готов принять помощь и, в качестве благодарности, попытаюсь помочь тебе.       Молчание вновь повисло между ними. Солнце опустилось за горизонт, и комната наполнилась серовато-фиолетовым сумраком. Достоевский взглянул в окно, после убрал волосы с лица и, глубоко вздохнув, спросил:       — Ты предлагаешь, ну… отношения, люди ведь так это называют?       — Мы можем никак это не называть, — ответил Дазай.       — Давай не будем.       — Давай.       И вновь молчание. На этот раз Осаму использовал его, чтобы еще раз все переосмыслить. Понял лишь одно — не о чем больше думать. Все и так было предельно ясно. Он не знал, к чему все это приведет, но хотел попробовать. Однако кое-что ему все еще требовалось узнать наверняка.       — Ты хочешь этого? — серьезно спросил он, глядя Достоевскому в глаза.       Дазай давал ему понять, что на вопрос следует ответить искренне. Если это будет отказ, он поймет и все прекратит в эту же секунду. Если нет, то… Они попробуют. Это ведь не страшно, всегда можно прекратить. И все же было страшно.       Федор дышал через раз и теребил пальцами край рубашки, нервничал. Ответить на столь простой вопрос оказалось куда труднее, чем реализовать самый запредельным и, на первый взгляд, невыполнимый план. Поэтому что здесь нельзя было предугадать наперед, что будет дальше. Это и пугало. А еще пугало то, что предстоит сделать то, что они оба никогда ранее не делали — довериться другому человеку, показать свои слабости, дать увидеть раны, покрывающие сердце. Конечно, можно и без этого обойтись, но какой тогда во всем смысл?       Достоевский не ответил на прямую, но сделал нечто куда более важное и личное. Он, подобно Дазаю, признался.       — Меня тоже никто никогда не понимал, — начал он. — Когда-то я искренне хотел этого, но потом понял, что этого не будет. Никто не способен понять такого, как я. Тем более не способен… п-полюбить, — его голос дрогнул, — или просто что-то испытать по отношению ко мне. Что-то, кроме ненависти, презрения и страха. Но я смирился, я понимал, почему так, но…       «Легче от этого не стало», — про себя добавил Дазай, когда Достоевский замялся.       — Я нашел утешение в другом, — продолжил Федор, — в своей цели. Я хотел избавить мир от одаренных, потому что хотел избавить его от грехов. Я видел в них грех, в себе. Ты как-то сказал, что истинная причина моей цели в ненависти к себе. Что ж, ты прав, я ненавижу себя. Я не должен существовать в этом мире. Наверное, я точно также, как и ты, хочу умереть. Наверное, мне давно стоило покончить с собой, всем бы от этого стало только лучше. Однако я считал самоубийство грехом и не хотел попасть в ад. Правда, я уже давно понял, что это совсем не страшно. Мне там самое место, я ведь грешник, убийца, демон, но, — Достоевский пристально посмотрел на Дазая, — ты такой же. И почему-то это дарит мне надежду.       Сердце Осаму сжалось. Впервые в жизни он понял, насколько неприятно слышать о том, что человек, на которого тебе не все равно, говорит о том, что хочет умереть. Ему даже стало несколько стыдно за самого себя. Ода, Чуя, Акутагава, Ацуши — каково им было постоянно выслушивать подобное от него? Но это в прошлом. Сейчас же Дазай испытал твердую потребность больше никогда не услышать от Достоевского таких слов. И больше никогда не произносить их самому.       Дазай взял Федора за руку. У них обоих были холодные пальцы.       — Так давай гореть в аду вместе, — предложил он.       — Хорошо, — согласился Достоевский, попытавшись улыбнуться.       Осаму переплел их пальцы, чувствуя, как они теплеют. Между тем в комнате стало совсем темно. А они и не заметили, как наступила ночь. Они снова молчали, но больше это не причиняло дискомфорта. Сейчас молчание было необходимым.       Надо полагать, Дазай заговорил вновь только тогда, когда в окно просочился серебристый свет луны.       — Последний вопрос.       — Да?       — Я правильно понимаю, что ты не испытываешь никаких предубеждений на счет того, что мы одного пола? — спросил Осаму.       — Я их испытывал задолго до тебя, но больше нет. Если я в любом случае попаду в ад, то какая разница?       — Действительно, — хмыкнул Дазай.       Он выпустил ладонь Достоевского и придвинулся к нему вплотную. Убрал прядь волос за ухо, обхватил его лицо руками и приблизился к нему так, что они соприкоснулись лбами, но пока не поцеловал. Руки Федора легли на его талию.       — Все будет хорошо, — прошептал Дазай то ли Достоевскому, то ли самому себе.       И поцеловал.       Осторожно, трепетно, нежно. Так, будто касался губами чего-то очень хрупкого и ценного. Вложил в этот жест все, что не смог выразить словами. Все чувства, о которых говорить бы он не стал: одиночество, покинутость, непонимание самого себя и готовность разделить боль. Дазай не просто целовал губы Достоевского, он целовал его душу. Или пустоту на том месте, где она некогда была. Он целовал и давал увидеть, что принимает Федора таким, какой он есть, что понимает его так, как никто и никогда понять не способен.       И Достоевский ответил, самозабвенно и отчаянно, безмолвно произнося те же самые слова.       Когда-то давно, когда Дазай резал себя, а Достоевский, соизволивший ему помочь, случайно поцарапал лезвием палец, они на крови поклялись убить друг друга. Однако настоящая клятва случилась сейчас. Они пообещали друг другу помочь.       Дазай отстранился первым. Между их губами протянулась ниточка слюны.       Отдышавшись, он накрыл губы Достоевского своими вновь, после спустился к шее, но последний его остановил. Взяв Дазая за плечи, Федор осторожно отстранил его от себя, попросив:       — Давай не будем спешить.       Дазай согласился на удивление легко. Понимал, что Достоевский прав. Наверняка после всех откровений сразу перейти к сексу будет не особо уместно. К тому же у них по-прежнему не было смазки и презервативов. Лучше пускай все произойдет тогда, когда придет время.       — Хорошо, — согласился Дазай.       Достоевский вздохнул и спросил:       — Ты не против, если я пойду спать?       Разговор, пусть и был недолгим, отнял у них обоих огромное множество сил. Просто пойти теперь спать было бы самым предпочтительным вариантом. Разумеется, Дазай разрешил Достоевскому уйти, не стал предлагать остаться у себя. Всему свое время. Прямо сейчас им требовалось побыть в одиночестве и окончательно смириться со всем, что произошло.       Когда дверь за Достоевским захлопнулась, Дазай, глядя в темноту, прошептал еще раз:       — Все будет хорошо.       Он в это верил.