Близость

      Дазаю было досадно и обидно, он даже начал разочаровываться в своих силах. А все потому, что тот момент у кухонной раковины по-прежнему оставался их с Достоевским единственным интимным взаимодействием. Хотя с разговора, когда они, как ему казалось, все расставили по местам, прошла уже неделя с небольшим.       На следующий день после него Достоевский вел себя привычным образом. Нет, он не отрицал случившееся, но и не стремился сделать шаг в развитии их, с позволения сказать, отношений. Отчасти, впрочем, Дазай был способен его понять. Он все еще не знал, были ли у Федора полноценные отношения с кем-то до него, но склонялся к тому, что очень вряд ли. Возможно, Достоевский не знал, что делать и как себя вести. Это было даже несколько забавно. Такой гений и не знает, как совершить первый шаг. Он мог смущаться и пребывать в растерянности, или еще что-нибудь. Однако первое время Дазай подозревал и другое. Он подумал о том, что Достоевский наглым образом решил отречься от всего, что произошло между ними. И мысли эти отзывались неприятным спазмом в груди.       К счастью, догадки не подтвердились. Достоевский не пытался повернуть все вспять и отказаться от своих же слов. Он позволял Дазаю себя целовать, разговаривал с ним, был весьма приветлив. Один раз даже поцеловал первым. Когда Дазай проиграл ему партию в шахматы и очень сильно, пусть и фальшиво, расстроился. Осаму такой поворот событий приятно порадовал и даже позволил надеяться на продолжение, но Достоевский отстранился, когда Дазай попытался углубить поцелуй, и, уже привычно, сказал, что не стоит спешить.       Всю эту неделю Федор упорно уходил от предложений заняться сексом, избегал он и разговоров о нем. И Дазая это напрягало. Нет, как он тогда и сказал, дело правда было не в сексе, у его симпатии к Достоевскому были совершенно иные причины, но… Дазаю хотелось. Просто хотелось и все.       Ничего постыдного он в своем желании не видел. Оно было совершенно естественным. Однако Дазай нуждался не только в удовлетворении естественных потребностей. В первую очередь, ему хотелось преодолеть последний существенный барьер между ними. Сделать уже это наконец. Жить тогда точно станет проще. Возможно, тогда они смогут в полной мере довериться друг другу, ведь пока что не смогли. Минула неделя, а к оказанию обещанной взаимопомощи они так и не пришли. Не то чтобы секс был способен это исправить, но Дазай особо не сомневался в том, что он как раз таки способен.       Осознав, что намеками и прямыми просьбами он ничего не добьется, Осаму перешел к поиску причины. Изначально на ум пришла вещь совершенно несуразная — женский журнал, забытый кем-то в туалете детективного агентства. Дазай листал его, отлынивая от работы. Там была статья с каким-то идиотским название вроде «На каком свидании можно давать». Эксперт-сексолог пришел к выводу, что не раньше, чем на пятом, все предшествующие свидания стоило посвятить духовному сближению с партнером.       Вспомнив об этом, Дазай чуть было не рассмеялся в голос. Разумеется, совет из журнала никоим образом помочь ему не был способен хотя бы потому, что они с Достоевский не ходили на свидания. Зато уже давно жили вместе, а знали друг друга так вообще несколько лет. У них было предостаточно времени, чтобы сблизиться. Однако Осаму позволил себе мысль, что проблема именно в свиданиях, то есть и их отсутствии. Но отмел он ее со скоростью, приближенной к скорости света. Да, большинству людей свидания важны. Чуя, например, очень сильно радовался, когда Дазай пусть и редко, но приглашал его сходить в ресторан или просто прогуляться по набережной во время заката. Но Достоевский — не Чуя, и, тем более, не большинство людей, Достоевский — это Достоевский, ему точно не нужны милые посиделки в кафе и робкие поцелуи на скамейке в парке. К слову, как и самому Дазаю.       Проблема крылась в чем-то совершенно ином. Избегая секса, Федор чаще всего ограничивался твердым и безапелляционным «нет», но иногда он говорил о времени. Предлагал не спешить или просил дать ему время. За последнее можно было зацепиться, что Дазай и сделал. Достоевский словно не был готов, и это наталкивало на определенные мысли.       Дазаю было интересно узнать, девственник ли он. Казалось, будто бы нет. В конце концов, Федору было достаточно лет, чтобы хоть раз с кем-нибудь переспать. Другой вопрос, как это было. Возможно его опыт оказался крайне негативным. Осаму даже подумал было о насилии, но быстро сообразил, что такое невозможно, учитывая способность Достоевского. Хотя всякое бывает.       Думал он и о словах Федора о том, что предубеждения насчет однополых отношений он испытывал задолго до встречи с Дазаем, но больше его это не волнует. Подобные мысли не могли возникнуть на ровном месте, значит, что-то сподвигло его к ним. И, опять же, вопрос, что именно?       Раньше, еще до того, как он оказался в этом доме у моря, даже раньше, чем попал в тюрьму, Дазай на досуге бывало размышлял о том, какие вообще могут быть сексуальные предпочтения у демона Достоевского, если они, конечно, есть. Тогда он вообразил себе красную комнату, как в каком-нибудь БДСМ-порно и Федора с кожаной плетью и садистской улыбкой на губах. Сейчас Дазай понимал, что его тогдашние догадки прошли мимо действительности. Достоевский явно не из тех, кому нравится причинять другим боль ради боли. И, если у него и имеются подобные неоднозначные наклонности, то это скорее мазохизм, нежели садизм. То есть никаких красных комнат и плеток. А вот версия с асексуальностью оставалась актуальной еще долго, но случай на кухне развеял и ее.       Самой реалистичной и логичной догадкой Дазая являлось то, что в прошлом с Достоевским произошло нечто, что теперь вынуждает его избегать интимной близости. Однако принимать ее за чистую монету Осаму не спешил. После ему и вовсе надоело строить догадки. Еще больше ему надоело заниматься самоудовлетворением в душе, поэтому однажды, спустя неделю после того поворотного разговора, он решился на еще один. В конце концов, не было ничего лучше, чем просто взять и спросить.       Только вот это не было просто. Поздней ночью, когда маленькая стрелка часов приближалась к цифре два, Дазай стоял у двери в спальню Достоевского и заламывал пальцы, пытаясь решить, хорошая ли эта идея. Здравый смысл подсказывал, что разговоры, особенно серьезные, лучше вести в дневное время суток. Однако желание наконец со всем разобраться вынудило Осаму надавить на дверную ручку и войти внутрь.       Окно было открыто, пропуская в комнату свежий ночной воздух. Достоевский, предсказуемо, спал. Привычно лежал, свернувшись в клубок, и прижимал к себе подушку. Дазай подумал, что обнимать по ночам Федор мог бы не подушку, а его, но после вспомнил, что не любит прикосновения. Хотя от прикосновений Достоевского он ни разу не испытывал какого-либо дискомфорта.       Дазай зажег лампу, стоящую на прикроватной тумбочке. Федор поморщился и еще сильнее зарылся лицом в подушку, но не проснулся. Тогда Осаму присел на край постели и хотел было потрясти Достоевского за плечо, но его рука так и зависла в воздухе. Вместо этого Дазай немного отодвинул подушку, убрал длинную челку с лица Федора и наклонился к нему, целуя в губы.       Чтобы проснуться Достоевскому потребовалось меньше секунды. Он распахнул глаза и инстинктивно отвернул голову, прерывая поцелуй.       — Что ты творишь?! — недовольно спросил он, окончательно пробудившись.       — У меня есть важный разговор, — сказал Дазай, отстранившись.       Федор сел на постели и, отвернувшись от яркого света лампы, протер глаза.       — До утра это не могло подождать? Или ты думаешь, что я потеряю бдительность, если меня не разбудить посреди ночи?       — Обижаешь, — наигранно надул губы Дазай, — я думал мы достигли достаточного уровня доверия, чтобы не полагаться на потерю бдительности.       — Допустим, — вздохнул Достоевский. — И о чем же ты хочешь поговорить?       — О сексе, — ответил Дазай, не видя смысла тянуть время или пытаться как-либо завуалировать причину своего визита.       — Не сейчас, — тихо ответил Федор, опустив взгляд.       — Я предлагаю о нем поговорить, а не заняться им, — покачал головой Дазай. — И прежде, чем ты придумаешь, как выпроводить меня отсюда, я спрошу: что не так?       — Что не так? — не понял Достоевский.       Действительно не понял. Либо очень хорошо соврал.       — Ты избегаешь секса, — констатировал Дазай, — не пытайся это отрицать. Мне бы хотелось знать почему.       — Я не избегаю.       На этот раз качественно соврать у Федора не получилось. Его выдал настороженный блеск в глазах и пальцы, крепко сжавшие ткань пододеяльника.       — Избегаешь, — уверенно повторил Дазай. — И я бы мог предположить, что дело во мне или в том, что ты не хочешь со мной спать, но тот случай на кухне доказывает несостоятельность данных аргументов, — Осаму вздохнул и едва заметно улыбнулся. — Но есть у меня и другая догадка — негативный опыт в прошлом. Я прав?       Достоевский дернул головой так, что челка рассыпалась по лицу. Он посмотрел на лампу, а его пальцы сжали одеяло еще сильнее. Дазай заметил, что они едва заметно дрожат. С одной стороны, он обрадовался тому, что прижал Достоевского к стенке, не оставив ему возможности и дальше игнорировать проблему, но, с другой, едва ли он хотел причинять ему дискомфорт. Впрочем, лучше сорвать пластырь быстро.       — Нет, я…       Дазай перебил Достоевского прежде, чем тот успел что-либо произнести.       — Скажи, как есть, — потребовал он, — не трать мое и свое время.       Достоевский глубоко вздохнул и нервно заправил прядь волос за ухо.       — Ладно, ты прав, — нехотя признал он. — Но это не совсем негативный опыт, это… Однажды я убил своего партнера способностью, я думал, что контролирую ее, но…       Федор произнес все свои слова быстро, явно не желая вспоминать о прошлом. Позже он совсем тихо добавил:       — Я не хотел.       Дазай был искренне удивлен. Во-первых тому, что Достоевскому оказывается не все равно на отнятые им жизни, а, во-вторых, что это вообще стало для него проблемой. Казалось бы, он бессердечный демон, которому едва ли есть дело до убитых им людей. Но то, как Федор сказал о том, что не хотел убивать — в этом будто бы читалось сожаление и… раскаяние?       — Когда это было? — спросил Дазай.       — Давно, — ответил Достоевский, все еще избегая зрительного контакта.       — И после этого ты ни разу не занимался сексом?       — Занимался пару раз, — покачал головой Федор, — но с людьми, на которых мне плевать.       — А на того человека тебе было не плевать? — решил уточнить Дазай.       — Я не хотел его убивать, — вздохнул Достоевский.       Дазай тщетно пытался сопоставить все услышанные факты у себя в голове. Кажется, только что образ жестокого и безжалостного чудовища, что Достоевский себе придавал, окончательно разрушился. Он не был чудовищем. И все же воспринимал себя таковым. Однако Осаму все еще не понимал, как конкретно все это связано с настоящим и почему они не могут заняться сексом.       — При чем тут я? — поинтересовался он, спустя несколько минут напряженного молчания.       — Ни при чем, но… Я предпочитаю не прикасаться к людям, которым не хочу причинить вред.       — Но ты много раз ко мне прикасался, — возразил Дазай.       — Я был на сто процентов уверен, что контролирую свою способность.       — Даже когда мы напились и поцеловались?       Достоевский все же посмотрел на него и, скептически закатив глаза, сказал:       — Если ты так хотел заняться со мной сексом, то мог бы снова предложить выпить бутылку виски за раз.       — Полагаю, ты бы отказался, — усмехнулся Дазай. — И вообще-то я не хочу, чтобы все было так, это неинтересно.       На миг атмосфера переменилась на более расслабленную, но очень скоро вновь стала серьезной и напряженной.       — Я правильно понимаю, что ты опасаешься ненароком убить меня? — спросил Дазай.       Достоевский ответил сразу же:       — Нет, не опасаюсь, но…       Он резко замолчал, а Осаму сказал:       — Ты меня не убьешь.       — Дело не в этом, — нехотя ответил Достоевский.       — А в чем тогда?       — В, не знаю… Просто мне кажется, что иметь способность, позволяющую убивать прикосновением — это отвратительно. И мысль о том, что мне придется прикоснуться к тебе тоже иногда кажется отвратительной, особенно когда я начинаю думать о сексе. Не в смысле, что ты отвратительный, это я…       На висках Федора выступили капельки пота, его дыхание сбилось. Достоевский, что превосходно умел сохранять самообладание совершенно в любых ситуациях, сейчас вдруг его потерял.       А Дазаю все стало ясно. Он разозлился на себя за то, что не догадался раньше. Все ведь лежало на поверхности. Природа проблем с сексом оказалась точно такой же, как и все остальных проблем, что имелись у Достоевского. Ненависть к себе — вот, в чем дело.       Осаму мог бы пуститься в долгие рассуждения о… о чем-нибудь, но не стал. Действия казались ему куда более эффективными, нежели слова.       — Дай руку, — потребовал он.       Достоевский замялся, но выполнил. Отпустив одеяло, он протянул свою руку Дазаю. Тот приблизил свою ладонь к его, но не прикоснулся, оставляя между ними несколько сантиметров. Осаму произнес:       — Ничего не говори, просто активируй способность в любой момент времени.       Зрачки Федора сузились, он вздрогнул и чуть было не убрал дрожащую руку, но все же пересилил самого себя. Дазай видел то, чего видеть не должен был. Кажется, Достоевскому было страшно.       Дазай ждал. Давал Федору возможность сделать так, как он просил. Ему самому совсем не было тревожно, разве что не по себе от осознания того, что не поступил подобным образом раньше.       Осаму взял Достоевского за руку. Их ладони окутало голубоватое свечение.       Ничего не произошло.       — Ты нормальный, — тихо, но убедительно произнес Дазай.       Пожалуй, это лучшее, что он мог сказать.       После Осаму поцеловал Достоевского в губы, но тот никак не отреагировал. Продолжал сидеть неподвижно, широко распахнув глаза. Отстранившись, Дазай неожиданно понял, что Федор даже не дышит.       Он наклонился к его уху, прошептав:       — Дыши.       Голова Достоевского упала на плечо Дазая, пальцы мертвой хваткой вцепились в его ладонь. Федора ощутимо трясло. Он явно перенервничал. Свободной рукой Осаму погладил его по голове. Больше он ничего не говорил, дав Достоевскому время успокоиться.       Только когда последний притих, он поинтересовался:       — Все в порядке?       — Да, — хриплым голосом ответил Федор, — если ты так хочешь переспать, я не против.       Он поднял голову с плеча Дазая и потянулся к его губам, однако, Осаму ушел от поцелуя.       — Хочу, но не сейчас, — согласился он.       В настоящий момент у Дазая действительно не было никакого желания. Произошедшее несколько потрясло его, он все никак не мог перестать думать о том, что Достоевский боялся навредить ему, Дазая это тронуло. К тому же стояла уже середина ночи, и хотелось спать.       Осаму высвободил свою руку и поднялся с чужой постели.       — Выбрось всю эту хрень из головы, — посоветовал Дазай, пусть и понимал, что это далеко не так просто, как звучит. — Ты правда нормальный, — напомнил он.       Достоевский кивнул, без слов обещая, что постарается, но не факт.       Осаму был рад тому, что добрался до сути проблемы. Но, на самом деле, никаких гарантий того, что теперь все нормально, у него не было. Достоевский мог еще какую-нибудь ерунду вообразить. И вообще с Достоевским сложно, как, надо полагать, и с ним самими, но Дазай понимал, на что шел, и делал это осознанно.       Осаму направился к двери, но Федор окликнул его. Тихо и очень неуверенно он спросил:       — Ты не мог бы… ну… остаться здесь?       Дазай довольно улыбнулся, радуясь, что его усилия не прошли даром, и ситуация сдвинулась с мертвой точки.       — Конечно! — воскликнул он, резко развернувшись. — Правда, тебе придется отдать мне свою обнимательную подушку. Но ты можешь меня обнять вместо нее.       Когда Дазай обошел кровать и забрался под одеяло, Достоевский возразил:       — Ты же не любишь прикосновения.       — Ты абсолютно прав, — подтвердил Осаму, — но из всех прикосновений твои наименее ужасные. То есть не ужасные вообще.       Достоевский ничего не ответил, только потушил свет, и комната погрузилась во тьму. Дазая он не обнял, но в какой-то момент нащупал под одеялом его руку и сжал ее. Так они и уснули.