Близость

      — Когда ты пытаешься быть романтичным, это выглядит ужасно, — сказал Федор, пристально посмотрев на Дазая.       Осаму опечаленно вздохнул. А ведь он так старался, даже свечи во время своей последней вылазки в город купил. Красные, с запахом роз. И вино выбрал хорошее, пусть и в рамках относительно небольшого бюджета, что был у них установлен. Хотя так-то неудивительно, что у него ничего не получилось. Все его представления о романтике складывались из отношений с Чуей и знаний, полученных из дурацких любовных романов. Отсюда свечи и вино. Но это явно не то, что способно впечатлить Достоевского.       Впрочем, цели его впечатлить у Дазая не стояло изначально. Скорее он хотел Федора в шутку позлить. Вывести из себя так, чтобы тот начал возмущаться. Однако, кажется, план провалился. Достоевский никакой реакции, кроме спокойного комментария не выдал. И тогда Осаму сам наигранно разозлился.       — Ну покажи тогда, как надо! — возмутился он, потушив одну из трех свечей двумя пальцами.       Руку от нее, впрочем, Дазай тут же отдернул, зашипев от боли. Глядя на это, Достоевский усмехнулся.       — Понятия не имею, — пожал плечами Федор, сделав невинное лицо. — Мне ни к чему вся эта романтическая ерунда, ты зря стараешься.       — Ты скучный, — вздохнул Дазай.       — Но со мной тебе веселее, чем с кем-либо другим, не так ли?       Разумеется, Достоевский был прав, но признавать свое поражение так скоро Осаму не хотелось. Он все еще надеялся получить что-то в обмен на свои старания. Взяв с тумбочки бокал вина, он осушил его за пару глотков, ожидая, что это поможет что-нибудь придумать. Они сидели у Дазая в спальне. Точнее, в спальне на втором этаже. Уже давно они перестали делить комнаты, с одинаковой частотой пользуясь обеими. Личными оставались только половинки кровати. Осаму всегда спал на левой, а Федор соответственно на правой.       Свечи были единственным источником света. Рядом с ними стояло два бокала и почти пустая бутылка вина. Благо вино — это не виски, поэтому они оба сохраняли возможность мыслить относительно здраво.       — Возможно, — согласился Дазай, — но того факта, что ты совершенно не романтичен, это не отменяет.       — Ты тоже не романтичен, — фыркнул Достоевский.       — Но я стараюсь. Это твои проблемы, что свечи и вино тебе не понравились.       Федор покачал головой, почему-то испытывая потребность откреститься от последнего утверждения Осаму.       — Я не говорил, что они мне не понравились, я сказал, что ты выглядишь ужасно, когда пытаешься быть романтичным.       Дазай придвинулся к нему вплотную и крепко обнял рукой за плечи, лишая всяких шансов отстраниться. Пальцами другой руки он провел по щеке Достоевского, заставляя посмотреть на себя.       — В таком случае, может будет лучше лишить тебя возможности меня видеть? — Осаму лукаво улыбнулся. — Я ведь могу завязать тебе глаза и, — его рука переместилась от лица к чужому запястью, крепко его сжала, — привязать тебя к кровати, чтобы забрать возможность меня касаться. И мы будем трахаться, но я не дам тебе кончить. И тебе придется меня просить, но я так просто не соглашусь, только если ты все же признаешь, что у меня получается быть романтичным.       Дазаю хотелось рассмеяться от собственных слов, но одновременно с этим он ощутил прилив возбуждения. Желание появилось уже давно, еще в тот момент, когда они начали целоваться после первого бокала вина, но теперь оно стало предельно ясным. Осаму наклонил голову и дотронулся губами до тонкой кожи на шее Достоевского. Однако тот, иронично усмехнувшись, оттянул его от себя, осторожно взяв за волосы.       — У тебя все еще ужасно получается, — констатировал Федор. — Теперь это даже не романтика, а пошлость.       — Эх, романтика… пошлость… Неужели я действительно совсем не понимаю толк во всех этих любовных делах? — задумался Дазай.       — Ты не один такой, — будто бы ласково попытался утешить его Достоевский, намекая на самого себя.       Не то чтобы у них была потребность понимать. Им было хорошо друг с другом, и этого хватало. Однако ни осознание данного факта, ни слова Федора утешением для Дазая не стали. Он все еще хотел прийти к консенсусу в вопросе романтики, ну или пошлости, или и того и другого.       — Тогда почему ты со знанием дела утверждаешь, что я выгляжу ужасно, когда пытаюсь быть романтичным, если сам ничего в этом не смыслишь? — разозлился Осаму.       — Ты серьезно?       Достоевский окинул его скептическим взглядом и попытался отстраниться, но рука Дазая по-прежнему крепко сжимала его плечи.       — Знаешь что? — начал Осаму. — Раз ты в этом лучше разбираешься, то покажи, как надо. Вперед. Разрешаю делать со мной все, что захочешь, — загадочно улыбнулся он, после добавив: — в рамках разумного, конечно. И я ожидаю, что ты приятно меня удивишь.       Напоминание про рамки было совершенно бессмысленным, Дазай прекрасно понимал, что ничего плохого Достоевский с ним не сделает. А еще он был крайне рад подвернувшейся возможности. Осаму давно хотел этого — как-нибудь поменяться с Федором ролями. Нет, в целом, его и так все устраивало. И все же порой хотелось не действовать самому, а просто расслабиться и максимально насладиться процессом, не думая ни о чем.       — Ты намекаешь на…       Достоевский резко замолчал. Даже учитывая то, что в комнате было темно, Дазай смог разглядеть, что кровь подступила к его щекам. А лучше бы к другому месту, пошутил он про себя. На самом деле, Осаму находил до ужаса забавным то, что Федору трудно произносить какие-либо пошлые и, тем более, грязные вещи вслух. Ему даже слово «секс» не всегда давалось.       Дазай по-доброму улыбнулся и сказал:       — Да, именно на это. Я предлагаю тебе выеб… то есть я хотел сказать, заняться со мной сексом в активной роли и попутно показать, что такое романтики, ну или пошлость, в зависимости от того, что ты выберешь.       Не трудно догадаться, что оговорка Дазая была совсем не случайной.       Достоевский Отвернулся и прикрыл рот рукой, зачем-то пытаясь спрятать смущенную улыбку.       — Если хочешь, конечно, — счел нужным обозначить Осаму.       Сам он очень того хотел, но не был уверен, есть ли подобное желание у Достоевского. Вполне возможно, что он предпочитал исключительно пассивную роль, но, если честно, на него это похоже не было. Хотя, во всем, что касалось секса, Достоевский не особо походил на человека, которым он являлся за пределами постели. В ней же он был спокойным, тихим, но трепетным. Возможно, во время секса он был настоящим.       Федор все же посмотрел на Дазая. Его лицо выражало нечто неопределенное, но, в целом, это была смесь благодарности и предвкушения. Но он словно не верил до конца, что Дазай согласился предоставить ему власть над собой и своим телом.       — Ты серьезно? — несколько неуверенно переспросил Достоевский.       Для Осаму в его предложении ничего удивительного не было. Они спали друг с другом достаточное количество раз, чтобы понять, что ничего плохого точно не произойдет. К тому же было любопытно.       — Ну да, — пожал плечами Дазай.       Он разлил по бокалам остатки вина и приказным тоном произнес:       — Пей быстрее и хватит так нервничать.       Достоевский, видимо смутившись тому, что его тревога была обнаружена, залпом выпил свое вино и тут же потянулся к Дазаю за поцелуем. Наверное решил, что лучше действовать быстро. Дазай довольно улыбнулся прямо в поцелуй и разомкнул губы, позволяя Достоевскому проникнуть языком в его рот.       Влажный глубокий поцелуй с терпким привкусом красного вина отозвался жаром в паху. Дазая накрыло очередной волной нарастающего возбуждения. Он потянулся руками к рубашке Достоевского и принялся расстегивать пуговицы, не разрывая поцелуй. С жадностью он проник пальцами под тонкую ткань, касаясь груди и ребер, намеренно задел соски ногтями, после огладив бока Федора, спустился к резинке его пижамных штанов. Желание близости опьяняло ничуть не хуже вина.       Однако Достоевский остановил его. Прервав поцелуй, он перехватил ладони Дазая, вынуждая прекратить касаться себя. Никак это не аргументировав, Федор взялся за футболку Осаму и потянул ее вверх. Дазай послушно поднял руки, хотя обычно предпочитал оставаться в одежде.       Футболка отправилась куда-то на пол, туда же полетела рубашка Достоевского. Дазай позволил Федору пройтись руками по его телу, погладить ключицы, чередой причудливых узоров спуститься к животу. Но когда губы Достоевского прикоснулись к шее, а пальцы нащупали край бинта, Дазай четко произнес:       — Нет.       Он до сих пор никому ни разу не показывался полностью обнаженным. Федору в том числе. Нет, Дазай совершенно не стеснялся своих шрамов, дело было совсем не в них. Бинты имели для него некое сакральное значение, отделяли и оберегали его от всего мира. Достоевскому Осаму доверял, но бинты пока еще перед ним снять не мог, и рассчитывал на понимание.       Федор замялся, виновато отвернулся и сказал:       — Прости, я…       Дазай взял его за подбородок и трогательно поцеловал в кончик носа, тепло улыбнулся.       — Все нормально, не извиняйся, просто не трогай бинты, ладно? — произнес Дазай.       — Хорошо, — пообещал Достоевский, вновь дотрагиваясь губами до его кожи в том месте, где она была открыта.       От шеи он перешел к мочке уха, легко прикусил ее зубами, после поцеловал. Дазай расслабился, радостно подумав о том, что ему искренне нравится все происходящее. А от мысли о том, что последует дальше, в паху стало еще горячее.       Федор растянул прелюдию на непозволительно долгое время, и тогда Дазаю пришлось самостоятельно спустить с себя штаны вместе с бельем. Достоевский опустил взгляд, понимая, что пора переходить к более активным действиям. Он на несколько мгновений отстранился, взял подушку, стоит отметить, свою и бросил ее на середину кровати.       — Л-ляг на живот, — попросил Федор сбившимся голосом.       Дазай быстро сообразил, что от него требуется. Окончательно стянув с себя штаны и трусы, он забрался на постель, положив подушку под бедра. Сам он предпочитал позы, в которых они могли видеть лица друг друга, но если Достоевскому спокойнее будет избегать прямого зрительного контакта, то пускай.       Осаму медленно выдохнул, переводя дыхание. Он слышал, как Федор раздевается, как открывается верхний ящик тумбочки, где лежала смазка и презервативы. Дазая переполняло предвкушение. У него не было секса в пассивной роли уже очень давно, и он несколько соскучился по этому. Но куда больше его взволновало то, что они делают это вместе с Достоевским. В нем Дазай ни капли не сомневался.       Кровать скрипнула под весом Федора. Он наклонился над Дазаем, вновь поцеловал его в шею. По спине Осаму пробежали мурашки, он сжал простынь пальцами и с наслаждением прикрыл глаза. Достоевский продолжил ласкать его тело. От шеи перешел к лопаткам. Он целовал кожу там, где она не была покрыта бинтами. Дазай вздрагивал от этих влажных теплых касаний. Голова кружилась от вина и возбуждения. Воздух в комнате был тягучий, пах розами и воском.       Ладони Федора легли на ягодицы Дазая, очень скоро там же оказались его губы. Он целовал мягкую кожу, гладил ее пальцами. У Осаму непроизвольно вырвался сдавленный стон. Пока ничего особенного не происходило, но ему уже было слишком приятно. Эти ласки казались столь интимными и трепетными что ли.       Пальцы Достоевского прошлись между ягодиц Дазая, но на миг его рука остановилась.       — Я могу сам это сделать, — предложил Осаму.       — Н-нет, все нормально.       Голос Федора дрожал, как и его руки. Чувствовалось, что он нервничает. Впрочем, ему было простительно. Скорее всего, он делал подобное впервые.       Раздался щелчок, сопровождающий открытие тюбика смазки. Достоевский выдавил ее себе на руку и вновь прикоснулся к Дазаю. Смазка неприятно холодила кожу, но Осаму все равно было жарко. Он нетерпеливо подался бедрами навстречу желанным касаниям.       Достоевский не спешил, он медленно размазывал смазку, гладил, целовал Дазая в спину, заставляя того трястись от нетерпения. Возбуждение начало казаться почти невыносимым. Осаму был искренне благодарен, когда Федор начал проникать в него одним пальцем. Правда, Дазай предпочел, чтобы он делал это более уверенно, однако, просить не стал.       Достоевский действовал предельно осторожно. Кое-как выкрутив шею, Дазая заметил, насколько сосредоточенно его лицо. Даже захотелось как-нибудь пошутить, чтобы разрядить атмосферу, Но Осаму передумал. Позволил Федору поступать так, как он считает нужным.       Палец внутри не приносил никакого дискомфорта, но и особого наслаждения пока не было. Дазаю хотелось большего, хотелось всего и сразу. Он представлял, как Достоевский наконец возьмет его, и мысли об этом отдавались дрожью в кончиках пальцев. Впрочем пока, момент этот виделся невероятно далеким и, быть может, даже нереальным.       Федор медленно подвигал пальцем, пристально наблюдая за реакцией Дазая. Последний тяжело дышал и цеплялся за простынь. Вновь открылся тюбик смазки. Совершенно ее не жалея, Федор начал вводить второй палец. Дазай уткнулся лицом в постель, шумно выдохнул. Ему все еще не было больно, и вряд ли будет, Достоевский был слишком осторожен.       Подготовка растянулась надолго. За это время Дазай полностью расслабился и, если бы не возбуждение, ставшее почти непереносимым, то наверняка бы уснул, настолько ему было спокойно и комфортно.       — Давай уже, — сдавленным голосом попросил Осаму.       Походило на мольбу.       Дазай еще раз поставил под удар благополучие своей шеи, чтобы посмотреть на Достоевского. Он ожидал увидеть его фирменную ухмылку, но губы Федора были сжаты в тонкую линию. Его выдавало лишь красное лицо и вставший член, разумеется.       Достоевский подвигал пальцами, спросив:       — Не больно?       — Боже… нет!       Осаму не лукавил, ему действительно совсем не было больно, Достоевский постарался.       Федор извлек пальцы, вытер их салфеткой и потянулся к пачке презервативов. Дазай многое бы отдал, чтобы увидеть, как Достоевский сексуально открывает презерватив зубами, но нет, он предпочел избавить его от упаковки стандартным способом. Больше смущать Федора и издеваться над своей шеей Дазай не стал. Он отвернулся.       У Осаму к этому миру было много вопросов. Когда уже изобретут какую-нибудь не холодную смазку — один из них. Впрочем, очень скоро Дазай позабыл о дискомфорте, что приносила температура гелеобразной субстанции. Достоевский перекинул ногу через его бедра, пристроился сзади.       — Готов? — тихо спросил он.       Дазай был готов уже очень давно.       — Да, — едва слышно прошептал он.       Федор глубоко вздохнул, видно, испытывая потребность собраться с мыслями. Он наклонился, поцеловал Дазая в шею, и медленно начал входить.       Осаму прикусил губу. Естественно было больно, но боль казалась незначительной. Просто требовалось время привыкнуть, и Федор ему это время предоставил. Войдя до основания, он остановился, продолжая осыпать чужую кожу поцелуями.       Отчасти Дазаю хотелось, чтобы Достоевский сказал ему что-нибудь, но что поделать, привычки разговаривать во время секса Федор не имел. Однако он все равно был очень чутким, без слов понимая, в чем Дазай нуждается, и последний искренне ценил это.       Осаму было хорошо от одного осознания, что он заполучил то, чего желал уже давно. Он отдался Федору. Принадлежал ему. Буквально. От этого было приятно именно с психологической точки зрения. Но и телесные ощущения оказались прекрасны. Лицо Дазая покрылась каплями пота, он тяжело дышал, сердце билось часто-часто.       Почувствовав, что можно, Достоевский медленно начал двигаться. Первые толчки были неуверенными и неумелыми, но Федор очень скоро сообразил, как нужно двигаться. Дазай даже ощутил гордость за самого себя, ведь, фактически, все, что сейчас с ним делал Достоевский, было зеркальным отображением его собственных действий. Впрочем, Осаму не сомневался в том, что он хороший любовник.       Сперва он думал об этом, но очень скоро думать больше ни о чем не смог. Всякие мысли покинули голову, уступая место ощущениям. Достоевский окончательно убедился в правильности своих действий, его толчки стали уверенными и частыми. Когда чувствительная точка внутри оказалась задета, Дазай не смог сдержать протяжный стон. Поэтому он стонал, совершенно не стесняясь. А Федор, поняв, что делает Осаму особенно приятно, начал входить под нужным углом.       Все вокруг уплывало куда-то. Дазай тонул в невероятном наслаждении. Ему нравилось чувствовать Федора, быть с ним настолько близко, насколько это возможно, нравились его поцелуи, нравилось тепло. Ход времени для Осаму оказался потерян. Он не знал, сколько продлился их акт единения, для него это даже не имело значения. Смысл был лишь в удовольствии. Когда оно дошло до самой грани, Дазай не выдержал, просунул руку к своему члену и сжал его. Хватило всего пары движений, чтобы ощутить под пальцами липкую сперму. Сильный оргазм на несколько мгновений выбил Осаму из реальности.       Достоевского тоже на долго не хватило. Спустя минуту с небольшим, он кончил, уткнувшись носом в плечо Дазая. С его губ сорвался тихий стон.       Первым, что вспомнил Осаму, начав приходить в себя, стала его собственная фраза:       — Бля… как же охуенно…       Федор еще какое-то время молча лежал на соседней половине кровати, пытаясь отдышаться.       — И как это было? Романтично или пошло? — поинтересовался Дазай.       — Это было хорошо, — только и смог ответить Достоевский.       Осаму был с ним полностью согласен. И пусть спор, или чем там являлись их разногласия, устроенные накануне, остался неразрешенным, никакой проблемы в этом, на самом деле, не имелось. Да, постичь романтику у них не получилось, но им это и не надо. Главное лишь то, что Дазаю и Достоевскому хорошо друг с другом, остальное неважно.