Близость

      Достоевскому снились кошмары. Дазай это понял, как только они начали оставаться на ночь в одной кровати. Нет, Достоевский не вскакивал посреди ночи в холодном поту, тем более, не кричал. Порой он просто не мог спать. Открывал глаза и больше не смыкал их до самого утра.       То, что у Федора определенно имеются какие-то проблемы со сном, Осаму понял еще тогда, когда впервые увидел его. Не мог человек, который нормально высыпается выглядеть столь плачевно. А вот Достоевский выглядел. Темные круги под глазами являлись такой же неотъемлемой частью его образа, как белая шапка ушанка. В сочетании с бледной кожей, на фоне темно-черных волос кажущейся совсем светлой, это придавало ему уставший замученный вид. Тогда Дазай полагал что это из-за того, что Достоевский почти никогда не отрывается от работы. План по уничтожению одаренных почти лишил его сна, вынуждая часы напролет проводить перед монитором. Ему казалось, что Федор жертвует своим здоровьем совершенно добровольно. Кладет его на алтарь высшей цели так сказать. Впрочем, в те времена Дазаю до здоровья Достоевского никакого дела не было.       Когда они по счастливому стечению обстоятельств оказались в соседних тюремных камерах, Осаму подметил следующее: Достоевский спать ложился рано, еще до отбоя, однако, где-то ближе к трем часам ночи просыпался и просто сидел на кровати, глядя в одну точку или мерил шагами крохотное помещение. Дазая его поведение в тот момент сильно озаботило, он пытался найти какую-то взаимосвязь между его ночными пробуждениями и способом, который Федор использовал для связи с внешним миром. Не нашел.       После тюрьмы ничего не изменилось. Здесь, в домике у моря, Достоевский все также уходил спать рано, а потом просыпался и больше не мог уснуть. Первое время Дазай за ним не следил, да и не мог, ведь прозрачную тюремную камеру сменила обыкновенная комната с вполне себе осязаемыми стенами и дверью. Пару раз Осаму видел Федора спящим, когда без разрешения вторгался к нему в спальню, но в другие дни он слышал, как поздней ночью внизу скрипит кровать, открывается дверь или шкаф. Иногда, слишком поздно возвращаясь с прогулки, Дазай заставал Достоевского на кухне, делающего себе чай. Однако его не особо заботила бессонница бывшего врага и соседа по совместительству.       А потом Федор перестал быть просто соседом.       О кошмарах Дазай узнал в одну из первых ночей, когда они остались спать в одной постели. У него самого уснуть не получалось. То ли было слишком рано, то ли еще что-нибудь. Достоевский же отключился, как только его голова коснулась подушки. Осаму спокойно лежал на спине и слушал мирное сопение, доносящееся с соседней половины кровати. Он несколько завидовал Федору. А еще хотел как-нибудь коснуться его, за руку взять, например, или обнять, но продолжал бездействовать. Мысли унесли Дазая куда-то в дебри подсознания. Он думал о себе, прошлой жизни и настоящей, еще думал о какой-то ерунде, вроде того, что его любимые носки, к сожалению, порвались. Медленно дрейфуя по волнам собственных размышлений, Дазай начал засыпать. И тут он ощутил, как Достоевский вздрогнул.       Не сильно, но все же это произошло. Рукой Федор потянулся к лицу, убрал волосы и сел на кровати. Долгое время сидел так, ссутулив плечи, и тяжело дышал. Дазай притворился, что он спит, но изредка размыкал глаза и из-под ресниц изучал четкий профиль Достоевского на фоне окна, из которого лился холодный свет луны. После Федор осторожно и очень тихо, так, чтобы ни в коем случае не разбудить Дазая, выбрался из постели и покинул спальню.       На следующее утро Осаму изобразил крайнюю степень обиды. Он спросил у Достоевского, почему тот ушел от него ночью, однако, внятного ответа так и не получил. Точнее, Федор сказал, что ему понадобилось в туалет, поэтому он и ушел. А возвращаться не стал, из-за того, что не хотел будить Дазая. Осаму знал, что ему врут в лицо. Когда хочется в туалет, так не просыпаются. Так просыпаются от ночных кошмаров. Да и выглядел Достоевский не лучшим образом, привычные синяки под глазами стали еще больше. Выдавали его также две грязные кружки с кофейными разводами, стоящие в раковине. Кофе Федор пил только если не мог иначе прийти в себя, в остальных случаях он предпочитал чай. Но разоблачать его ложь Дазай не стал, считая, что не должен в это лезть.       Подобные эпизоды случались неоднократно, пусть и не каждую ночь. Порой Достоевский спокойно засыпал и просыпался с восходом солнца. В такие дни он казался более живым, и его внешний вид делался менее болезненным. Но порой, как в ту самую первую ночь, когда Дазай обо всем узнал, он резко просыпался и уходил куда-то. Иногда Осаму продолжал спать и, как следствие, только утром узнавал, что с Достоевским опять что-то не так. Иногда Федор будил его. Дазай, впрочем, продолжал делать вид, что спит.       Однажды они уснули, держась за руки. Пробудился Осаму от того, что Достоевский упорно пытался высвободить свою ладонь из его хватки. Тогда он все-таки поинтересовался у Федора о том, что, черт возьми, происходит. Однако тот вновь отделался аргументом о том, что ему нужно в туалет. Достоевский ушел и предсказуемо не вернулся.       Было ли Дазаю любопытно, какие тревоги или призраки прошлого терзают Федора, мешая ему спать по ночам? Конечно, да. Но Осаму еще долгое время предпочитал считать, что его это не касается. Даже когда они условились помочь друг другу, даже когда стали достаточно близки, чтобы без опаски доверять. Проблема крылась и в другом. Дазай не знал, с чего начать, не знал, как правильно выстроить этот разговор. Еще больше, чем от этого незнания он страдал от собственных сомнений. Осаму опасался того, что он может услышать, реши Достоевский сказать ему правду. Они уже как-то говорили о прошлом и, вроде, Дазай знал достаточно, но все равно испытывал тревогу от того, что Федор может открыть ему нечто, что он еще не знает. Нечто настолько ужасное, что он не найдет нужных слов, чтобы ответить.       А ведь Дазай всегда находил слова. В любых ситуациях. Но сейчас он будто бы понимал, что лишних слов лучше не произносить. Но и молчать было нельзя.       В ту ночь Дазай окончательно смирился с тем, что им придется поговорить. К тому же после того, как Достоевский узнал слишком много нелицеприятного или, корректнее будет сказать, личного о нем, сделать это было необходимо. Дазай понимал, что теперь его ход. Хотя собственными переживаниями он, на самом деле, поделился по своей же воле. Но не суть.       В ту ночь они спали наверху, в комнате, что изначально принадлежала Дазаю. Последний спал не крепко, от того и проснулся, когда Достоевский быстро выбрался из кровати и скрылся за дверью. Он прислушался к шагам босых ног, уходящих вниз по лестнице. За ними последовал тихий скрип двери. Федор ушел к себе, и Дазай окончательно понял, что бездействовать больше нельзя. Он протер глаза, зевнул пару раз и откинул одеяло.       Было прохладно. Последние несколько дней шли дожди, но они по привычке оставляли окна распахнутыми. Осаму пообещал себе закрыть их, но, не сделав этого, отправился в спальню Достоевского.       Только войдя, он сперва не обнаружил Федора, чему удивился. Дазай оправдал то, что не сразу заметил голову, торчащую из-за обратной стороны постели, тем, что в комнате было слишком темно. Достоевский, как оказалось, сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Весьма странный выбор места для отдыха, надо признать.       — Тебе надо пить меньше чая перед сном, — посоветовал Дазай.       Это была попытка пошутить, но его голос прозвучал совершенно безрадостно, выдавая внутреннюю тревогу. Осаму прошел вглубь комнаты, обогнул кровать и опустился на пол около Достоевского. Их плечи соприкоснулись.       Федор никак не реагировал, даже голову не повернул, словно Дазая тут и не было. Он сидел в напряженной позе, притянув ноги к груди и обняв их руками. Растрепанные волосы торчали во все стороны. Если присмотреться, можно было заметить, как дрожат его пальцы.       — Не желаешь объясниться? — серьезно, но без напора спросил Осаму.       Он мог бы еще как-нибудь пошутить, но не счел уместным. До этого у них прекрасно выходило говорить серьезно, значит и теперь должно получиться. Правда, Достоевский признаков жизни не подавал, разве что медленно вздымающаяся и опускающаяся грудь выдавала, что он дышит.       — Эй, — позвал Дазай. — Але! Слышишь меня?       Он помахал рукой перед носом Достоевского, но какой-либо реакции так и не добился.       Дазай обреченно вздохнул и сказал:       — Ладно, я начну. Думаю, ты в курсе того, что я знаю о твоих проблемах со сном. Я уже давно замечаю, что ты иногда по ночам просыпаешься и уходишь куда-то. И меня это бесит. Не в том плане, что ты меня будишь, хотя это тоже, а потому, что проблема до сих пор не решена. Считаю своим долгом это исправить, поэтому все же потрудись объяснить, что с тобой происходит.       Дазаю даже показалось, что Федор спит. Другого объяснения отсутствию реакции с его стороны он найти не мог. Однако глаза Достоевского были открыты. Осаму бесцеремонно ткнул его указательным пальцем в щеку, сильно, так, чтобы стало неприятно. И, о чудо, это сработало. Достоевский повернул голову.       Дазай произнес:       — Тебе снятся кошмары.       Это был не вопрос. Утверждение.       Достоевский задумался, видно анализируя, стоит ли ему сказать правду. По итогу выбрал верный ход. Дазай обрадовался.       — Да, — тихо признался Федор, сильнее сжав собственные колени руками.       — И?..       Дазай ожидал, что за чистосердечным признанием последует что-то еще. Это было бы честно. Сам он, в свое время, открыто высказал Достоевскому все, что накопилось у него внутри. Ожидать чего-то подобного было логично. Но Федор молчал.       — Давно это у тебя? — спросил Дазая, надеясь прийти к сути путем череды наводящих вопросов.       — Всегда, — ответил Достоевский.       Это было прискорбно, если подумать. Однако Дазай, подумав, поставил данное утверждение под сомнение.       — С самого рождения что ли? Если это реально так, то тянет на какие-нибудь психические отклонения.       В том, что они у Достоевского были, как и у него самого, Дазай ни капли не сомневался. Едва ли могло быть иначе, но далеко не любые проблемы с психикой вызывали ночные кошмары, как ему казалось. У Осаму, к примеру, такой проблемы никогда не было. Нет, разумеется, ему снились страшные сны, от которых он резко просыпался и после не мог уснуть, но это не носило регулярный характер.       — Может быть, — пожал плечами Достоевский.       — И как ты с этим справляешься? — спросил Дазай.       — Никак.       Оно и видно. В некоторые дни Федор выглядел особенно плачевно. Дазай подумал о том, что его собственная жизнь стала бы совершенно невыносимой, если бы он лишился возможности нормально спать. Тогда бы Осаму точно руки на себя наложил.       — Почему снотворное не купишь?       — Я после него плохо соображаю, — ответил Достоевский.       — Ну и в чем проблема? Здесь тебе не обязательно сохранять бдительность, но… Не могу обещать, что не украду твое снотворное. Говорят, если выпить сразу много таблеток, смерть будет безболезненной.       — Блять, Дазай! — выругался Федор, разозлившись. — Мы же договаривались!       Он тут же оживился и пристально посмотрел на Осаму. Даже в темноте последний видел, как много гнева плещется в его глазах. Но, справедливости ради, они действительно договаривались.       — Каюсь, никаких шуток про самоубийство.       Дазай поднял руки вверх, намекая на то, что сдается. Только опустив их, он тут же вновь стал серьезным.       — И все же вернемся к твоей проблеме. Что тебе снится?       Тот самый вопрос, задать который Дазай боялся. Он не знал, как Достоевский может на него ответить, но знать хотел. Он почувствовал, как Федор напрягся.       Осаму ждал ответа. И ждал. И еще ждал. Видимо, Достоевский вновь решил играть в молчанку.       — Что происходит в твоих кошмарах? — переформулировал вопрос Дазай.       Набрав в легкие побольше воздуха, Федор попытался ответить. Только вот у него ничего не получилось.       — Я… они… ну…       Достоевский уткнулся лбом в колени и резко выдохнул.       — Я устал, — сдавленным голосом признался он.       — Устал? — переспросил Дазай.       — Да. От того, что не могу нормально спать, это… это выматывает.       — Понимаю, — согласился Осаму, вспоминая те немногие ночи, что он провел без сна.       После, спустя несколько тягучих минут тишины, он сказал:       — Ты не хочешь рассказывать.       Это опять было утверждение, а не вопрос. Если бы Достоевский хотел рассказать, если бы был в состоянии, он не ушел бы от ответа. Однако он промолчал, но Дазай отнесся к этому с пониманием. Знал, что далеко не обо всех вещах можно так просто взять и рассказать. Иногда лучше выждать еще какое-то время.       Достоевский поднял голову и кивнул.       — Я… я расскажу, — пообещал он.       — Когда? — спросил Осаму.       — Когда-нибудь.       Дазая устроил этот ответ. Когда-нибудь, так когда-нибудь. Он подождет, сможет побороть свой страх перед гипотетическим ответом и, когда надо будет, найдет нужные слова, чтобы сказать их Федору, а пока…       — Иди сюда, — тепло улыбнулся Осаму.       Он обнял Достоевского за плечи, а тот уткнулся лицом в изгиб его шеи, обнимая в ответ. Дазай погладил Федора по голове, мягко, успокаивающе, давая понять, что все в порядке. Еще долгое время они сидели в комфортной тишине. А потом подул сильный ветер, образовался сквозняк, и Осаму вспомнил, что нужно закрыть окна.       Отпустив Достоевского, он поднялся с пола и захлопнул форточку. Федор остался на прежнем месте.       — До утра тут собираешься сидеть? — спросил Осаму.       — Нет, может потом чем-то займусь, все равно уснуть не получится, — несколько подавленно ответил Достоевский.       Дазай невольно закатил глаза.       — Хватит дурака валять, хотя бы попытайся, — потребовал он.       — Эм, ладно, — не став спорить, согласился Федор.       Осаму протянул ему руку, помогая встать, и они вместе поднялись в спальню на втором этаже. Достоевский тут же забрался в постель и натянул одеяло до подбородка. Закрыв окно, Дазай последовал его примеру. Он пододвинулся к Федору почти вплотную и обнял его со спины.       — Спи, все хорошо, — прошептал Дазай, зарывшись носом в чужие волосы.       Достоевский ничего не ответил, но уже через несколько минут провалился в сон.       Осаму еще какое-то время лежал с открытыми глазами, пытаясь переосмыслить все произошедшее. Да, Достоевский ничего ему не рассказал, но обещал когда-нибудь это сделать. И Дазай ему поверил.