Близость

      Дазай смотрел на Федора сверху вниз. Последний лежал на спине, его темные волосы рассыпались по подушке. Свет в спальне был приглушенным, единственным его источником оставалась лампа на прикроватной тумбочке. Но, несмотря на это, глаза Достоевского ярко блестели и казались настолько живыми, как никогда прежде. Губы опухли от поцелуев, и он казался невероятно красивым.       Глядя на Федора, Осаму понимал, что счастлив. По крайней мере рад очень сильно. Ведь все шло к тому, чего он жаждал уже давно. Дазай сидел на бедрах Достоевского, руками гладил его бледную кожу, сейчас ставшую горячей, целовал. На шее Федора уже выступили алые следы — результат того, что Дазай несколько перестарался. Вообще он планировал обойтись без подобного, но от того, как это выглядело, кружилась голова и возбуждение делалось еще сильнее. Он больше не мог терпеть.       Осаму сменил позу, удобно устроился на матрасе и медленно развел ноги Достоевского. Тот смутился, инстинктивно прикрыл глаза рукой, попытался спрятать лицо в подушку. Однако Дазай поспешил тут же вернуть себе возможность видеть его.       — Тихо, — прошептал он, ведя кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, — все в порядке.       Наклонившись к Достоевскому, Осаму оставил невесомый поцелуй на его подбородке и убрал руку. Щеки Федора покраснели, глаза казались невероятно пьяными, хотя сегодня он не выпил ни капли алкоголя. Достоевский будто бы находился не здесь, а в каком-то мире, наполненном приятным предвкушением и отголосками тревоги.       На самом деле, Дазаю тоже было страшно. Точнее, не по себе. Перспектива заняться сексом прежде не вызывала у него таких чувств. Разве что пару раз, тогда, когда он не хотел, чтобы с ним это происходило. Но сейчас Осаму хотел. Хотел больше всего на свете. Он давно мечтал о том, когда же наступит этот момент. И вот теперь, пройдя тернистый путь всяческих препятствий и недопониманий, они с Достоевским оказались в одной постели, и на них не было одежды. То есть на Федоре ее не было, Дазай снял все, кроме бинтов. Но так тоже неплохо.       Однако что-то терзало Дазая изнутри, не давая расслабиться окончательно. Наверное, его низменные потребности вступили в схватку с рациональностью. Потребности диктовали Осаму получить заветное удовольствие как можно быстрее. Рациональная же его часть понимала, что так хорошо, как он хочет, вряд ли будет, и лучше сосредоточиться на осторожности и… нежности, как бы сильно это слово не напрягало Дазая.       Это был их первый секс. Друг с другом в смысле. Но Осаму ощущал себя так, словно это его первый секс в принципе. Будто он какой-то подросток, которому посчастливилось затащить в постель любовь всей своей жизни. Конечно, Дазай не воспринимал Достоевского, как любовь всей своей жизни, он вообще предпочитал не использовать столь высокопарные слова, коим ему казалось существительное «любовь». Но Федор точно ему нравился, и Осаму этого вполне хватало. А чтобы избавиться от тревоги нужно было лишь перестать медлить.       Дазай продолжал гладить Достоевского по внутренней стороне бедра, от чего кожа последнего покрылась мурашками, а лицо стало еще более красным. Федор часто и глубоко дышал. Его пальцы хватались за простынь так отчаянно, словно он пытался найти поддержку и точку опоры.       — Скажи мне, если что-то пойдет не так, — не попросил, а именно потребовал Дазай.       Прежде он не замечал за собой такой обходительности по отношению к партнерам. Нет, разумеется, если они просили его остановиться или действовать как-либо иначе, Осаму прислушивался, но не более. Однако предупредить Достоевского казалось правильным. Дазай понимал, что сам он ничего не скажет.       Федор кивнул, намекая, что понял, и прикрыл глаза. Осаму уже в который раз за вечер залюбовался им. Достоевский был красивым. Очень красивым. Пусть и по-своему. Его красота была особенной, болезненной и словно какой-то неправильной, но от того лишь более притягательной. Дазай не мог отвести взгляд от выпирающих ключиц и ребер, от впалого живота и тонких запястий.       Ему становилось горько от того, что Федор совершенно не понимает, насколько он прекрасен. Только оставшись без одежды, Достоевский до ужаса смущался, хотел выключить свет или залезть под одеяло, но Дазай дал ему понять, что не стоит, сказал все то, что, на самом деле, думал о его красоте. И сейчас повторил:       — Ты прекрасен.       Федор вздрогнул, будто от пощечины, но на его губах расцвела едва уловимая улыбка.       Из верхнего ящика тумбочки Дазай вытащил заранее купленную смазку и презервативы. Фармацевт в аптеке крайне удивился тому, что ему потребовалось что-то помимо неадекватного количества бинтов. Дазай нашел его реакцию забавной и пошутил, что ему повезло. Хотя, ему правда повезло. Дазай был не из тех, кто полагается на удачу, но в том, что они с Федором оказались в одной постели, определенно была и ее заслуга. Сложись обстоятельства иначе, все это могло бы не произойти.       Ни на секунду не отрываясь от ласк, Дазай продолжал гладить и целовать тело Достоевского. Одновременно с этим он пытался сосредоточиться. Возбуждение давно ударило в голову, но Осаму не поддавался ему, понимая, что от него все еще требуется осторожность. И все же ему хотелось невероятно сильно.       Выдавив смазку на пальцы, Дазай пытался вспомнить, как делал это с другими партнерами. Почему-то с ними все было очень просто. Возможно потому, что до их комфорта и безопасности, как и до них самих, Осаму в общем-то не было дела. Но с Федором иначе. Он хотел сделать ему приятно даже больше, чем сам жаждал заполучить удовольствие.       Попутно целуя в губы, чтобы отвлечь, Дазай шире развел ноги Достоевского и осторожно притронулся к нему, погладил круговыми движениями. От губ он не отрывался, не хотел давать Федору возможность передумать или отступить. Если он действительно этого захочет, то найдет способ остановить Дазая, однако, если причина будет в каких-то незначительных сомнениях, Осаму себя не простит.       Он старался быть осторожным настолько, насколько это возможно. Оторвавшись от губ Достоевского лишь потому, что, кажется, они оба забыли о необходимости дышать, Дазай коснулся его шеи, провел по ней языком. Другой рукой он гладил его ноги, скользил пальцами по ребрам.       Дазай не отдавался наслаждению всецело, следил, чтобы с Достоевским все было в порядке. И все было. Он казался расслабленным. Наверное, будь ему больно, Осаму бы это заметил. Впрочем, он старался сделать все возможное, чтобы больно не было.       Что-то Дазаю подсказывало, что если сейчас все пройдет гладко, то у них еще будет множество возможностей придаться страсти и реализовать все свои фантазии. Сейчас требовалось только окончательно доказать, что им хорошо друг с другом, что они доверяют.       Двигая пальцем, пока что только одним, Дазай спросил:       — Порядок?       Федор ничего не ответил, будто не услышав вопрос. Глаза его были открыты, взгляд устремлен куда-то в потолок. Расширенные зрачки почти полностью затмевали собой радужку. Осаму мог бы рассердиться на Достоевского из-за безучастности последнего, но не злился, потому что ничего от него не требовал. Учитывая, сколько внутренних сомнений пришлось побороть Федору, чтобы согласиться на этот шаг, Дазай позволил ему просто лежать и получать удовольствие.       Добавив еще смазки, Осаму осторожно проник внутрь вторым пальцем. Брови Достоевского свелись к переносице, между ними образовалась морщинка. Свободной рукой Дазай разгладил ее, наклонился к уху Федора и, касаясь губами мочки, прошептал:       — Потерпи немного. Расслабься.       Достоевский и так был расслаблен, это чувствовалось. Дазай видел, что ему доверяют, и от этого в груди что-то трепетно сжималось. Он все еще до конца не смирился с тем, что теперь он может видеть того, кто некогда был его врагом таким, какой он есть, на самом деле. Не каким-то всевышним злом, не демоном, просто человеком, человеком, у которого есть свои слабости и потребности.       — Мг, — сквозь зубы произнес Федор, и это было первым, что он сказал за все время.       Дазай даже обрадовался. Отчасти ему хотелось, чтобы Достоевский говорил хоть что-нибудь, но заставить его он был не в праве. Если Федору лучше молчать, то пусть молчит. Его состояние Осаму способен понять и другими способами. Пока что, например, он мог сделать вывод, что с Достоевским все хорошо.       Ни времени, ни смазки Дазай не жалел. На третьем пальце Федор вновь поморщился, и Осаму опять его успокоил, дал время привыкнуть. Заглянув в глаза Достоевского, он столкнулся с некоторым удивлением. В его взгляде будто читался вопрос: «Почему ты так нежен?» — и Дазай, к сожалению, не мог дать на него полноценный ответ. Разве что: «Потому, что я хочу, чтобы тебе было хорошо». Он действительно этого хотел, и желание было совершенно бескорыстным. Осаму ничего не требовал взамен.       Он целовал чужую кожу, радовался тому, что все это происходит. У него кружилась голова и, да, кажется, он был счастлив. И только возбуждение, ставшее почти невыносимым, не давало покоя. Дазай настойчиво дотронулся кончиками пальцев до лица Достоевского, заставляя посмотреть на себя. Убрал влажную от пота челку со лба.       — Можно? — серьезно спросил он.       Судя по ощущениям — да, но Осаму было важно услышать ответ Федора. Тот кивнул головой, но Дазая это не устроило.       — Скажи, — попросил он, погладив Достоевского по щеке.       — Я… да, я готов…       Его голос был хриплым, а интонация растерянной, но где-то в этих словах читалось неподдельное предвкушение.       — Хорошо, — улыбнулся Дазай.       И вот он, тот самый момент. Момент единений. Момент, после которого повернуть назад будет нельзя. Впрочем, конкретно в их случае, мост, ведущий назад, давно сгорел ярким огнем. А раз так, то чего переживать?       Осаму взял себя в руки, напоминая, что осталось потерпеть еще совсем немного, главное — не торопиться. И он не торопился, он действовал предельно осторожно и медленно. Дазай закинул ногу Достоевского себе на плечо, чтобы было удобнее, поцеловал его в губы и, продолжая целовать, начал медленно входить. Федор вскрикнул, но продолжил отвечать на поцелуй. Его руки легли на спину Осаму, ногти впились в кожу там, где она не была покрыта бинтами. Но Дазаю даже нравилась такая боль.       Он плавно вошел до конца, чувствуя, как сильно кружится его голова и трясутся руки от ощущения тесной влажности. По венам разливалось удовольствие. Дазай оторвался от чужих губ и внимательно посмотрел на Достоевского. В уголках его глаз выступили слезы, Осаму поспешил их смахнуть. Он коснулся губами виска Достоевского, дорожкой поцелуев, минуя щеку, спустился к шее, прикусил тонкую кожу зубами. Он отвлекал, успокаивал.       Первый толчок был на пробу, плавный и очень медленным. Достоевский дернулся, но никак не показал, что ему больно. Дазай на собственном опыте знал, что первое время так или иначе будет дискомфорт, но потом настанет момент, когда боль сменится удовольствием и скоро забудется. Осаму толкнулся в чужое тело еще раз, продолжая пристально смотреть.       Достоевский рвано дышал, глубоко вонзая ногти в спину Дазая. Взгляд его казался туманным, будто он много выпил или находиться под кайфом. Ему было хорошо, Осаму это чувствовал. Когда Федор сам, скорее всего, неосознанно, подался бедрами навстречу, Дазай понял, что может вести себя более уверенно.       Он начал двигаться. Влажная челка липла к лицу, в ушах отдавался стук сердца. Было настолько невероятно, что даже слишком. Дазаю хотелось стонать, хотелось ускорить темп и одновременно с этим сохранить его неспешным, чтобы все продлилось как можно дольше. Он касался Достоевского руками и губами везде, докуда только был способен дотянуться, и тонул в бездонном океане первозданного удовольствия.       Все ускорилось непроизвольно. Пройдя какую-то неопределенную точку, Дазая перестал отдавать себе отчет. Эмоции полностью взяли над ним верх. Он продолжал вбиваться в чужое тело, продолжал целовать и облизывать. Все смешалось воедино: причмокивающие звуки поцелуев, шлепков, терпкий воздух и запах секса.       Дазай провел рукой по животу Достоевского, дошел до члена и накрыл его ладонью. Чувствовал, что пора. Осаму очертил головку пальцем, размазывая по ней естественную смазку. И тогда Федор, до этого молчавший, все же застонал. Тихо и надрывно. Дазай крепче, с наслаждением, сжал твердый горячий член, провел по нему рукой, выбивая из Достоевского еще несколько новых стонов.       Осаму ускорил темп толчков. Он уже был на пределе. Перед ним встал сложный выбор между тем, замедлиться и растянуть происходящее еще на какое-то время или наконец довести все до конца, заполучив желанное. Победил второй вариант. Дазай больше не был способен терпеть.       Руки Федора скользнули по его спине, царапая кожу ногтями и не специально разматывая некоторые бинты, но Осаму на это было плевать. Он поцеловал Достоевского особенно жадно, глубоко проникая языком в его рот. Толкнулся в его тело последний раз и замер, чувствуя, как его с головой накрывает оргазм. Это было ярко. До дрожи. До звезд перед глазами.       Дазай не прекращал двигать рукой, и уже очень скоро Достоевский кончил ему в ладонь, протяжно застонав. Но Осаму, признаться честно, даже не сразу понял это. Какое-то время он был где угодно, но точно не здесь. Потребовалось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы вернуться в спальню.       Он вытер руку о простынь и распахнул глаза, глядя Федору в лицо. Тот часто дышал и улыбался. Устало, но до боли искренне. Руками Достоевский продолжал крепко держаться за спину Осаму, не давая ему отстраниться. Дазай все еще был в нем.       — Никто никогда не делал это со мной так, — прошептал Федор.       В его словах было столько благодарности, что ей можно было затопить эту комнату до самого потолка.       Дазай улыбнулся, поцеловал его в уголок губ. Мог бы прокомментировать, мог бы пошутить на тему того, что он определенно хорош, но Осаму молчал. Это было уместнее всего. Лишь спустя какое-то время он произнес:       — Ты пытаешься намекнуть на второй заход? Или все же отпустишь меня?       Достоевский, опомнившись, убрал руки. Дазай неуклюже перекатился на соседнюю половину кровати, достал из тумбочки влажные салфетки. Сперва вытер руки и простынь, после стянул использованный презерватив и бросил все это куда-то на пол, напоминая себе потом убрать. Против второго захода он ничего не имел, но умом понимал, что сейчас их обоих на это не хватит.       Федор сел на кровати и потянулся к графину с водой. Наливая ее в стакан, он половину расплескал, настолько тряслись руки. Залпом выпив воду, он откинул голову назад и блаженно закрыл глаза.       — И мне дай воды, — простонал Дазай.       Самому ему было слишком лень. Усталость сделала тело ватным и податливым. Благо, Достоевский сиюминутно выполнил просьбу, протянув ему этот же стакан, из которого только что пил сам.       — Ну как? — спросил Осаму, сделав несколько крупных глотков. — Не страшно было?       Достоевский покачал головой.       — Почему должно было быть страшно?       — Ну… Помнится мне ты боялся случайно меня убить или что-то вроде того, — напомнил Дазай.       Федор вновь потряс головой, а потом вдруг стал серьезным и сказал:       — Спасибо.       Осаму кивнул, как бы отвечая ему тем же. Они без слов понимали, за что благодарят друг друга. За доверие.       Достоевский взбил свою подушку и снова лег на кровать, закрывая глаза. Дазай был почти уверен, что Федор предпочтет сходить в душ, но он не пошел, видно, слишком устал от переизбытка ощущений и эмоций. Очень скоро Осаму обнаружил, что Достоевский уснул. Бережно накрыв его одеялом, он встал с постели, прибрался в комнате и спустился на первый этаж, чтобы помыться.       Вернувшись, Дазай тихо лег рядом, но уснуть не мог еще долго. Он пододвинулся к Федору почти вплотную, так, что его дыхание ощущалось на щеках, взял одну прядь его мягких волос и принялся накручивать на палец.       Они переспали — об этом думал Дазай. Вышло куда лучше, чем он ожидал. Хотя, на самом деле, он ничего не ожидал. Он просто хотел сделать это с Федором, и вот сейчас сделал. Ему понравилось, очень понравилось. В какой-то мере Осаму даже не верил, что это действительно произошло. Но это произошло. И это был не просто секс ради секса, совсем нет. Это было начало чего-то большего.       Дазай осторожно закинул руку на Достоевского, мягко его обнимая. Раньше он ни разу так не делал, но сейчас понял, что опасаться нечего. К тому же он сам этого желал. Прикосновения Осаму не особо жаловал, но касаться Федора ему нравилось. Как и сам Федор, впрочем.