Близость

      Говорят, что привычка — это вторая натура. И Дазай мог бы с этим согласиться, но, вот незадача, первоначальной натуры у него не имелось. Поэтому привычка, давно переросшая в зависимость, стала одной из составных частей его личности. Осаму не представлял себя без нее, не знал, как будет жить, если однажды исчезнет она или возможность воплощать ее в жизнь. Он действительно был зависим, ведь, если бы нет, то не стал бы прятаться в ванной с лезвием и калечить собственные руки тогда, когда все хорошо. Однако он не мог остановиться.       На самом деле, Дазай плохо помнил, когда и с чего конкретно все началось. Наверное, это случилось еще в детстве, когда он, будучи совсем маленьким и несмышленым, впервые причинил себе вред и испытал от этого облегчение. Неожиданно обнаружив, что таким образом можно хоть на какое-то время избавиться от внутренней пустоты, Дазай пустил в ход колющие и режущие предметы. Сперва он резал ноги, боясь что кто-то обнаружит его пристрастие, сочтет сумасшедшим и отправит на принудительное лечение. После, когда подобная угроза миновала, Осаму перешел на руки. В какой-то момент он начал резать живот, ребра, даже оставил несколько порезов на шее.       Иногда он подходил к причинению себе вреда осознанно. Дазай обрабатывал кожу и лезвие антисептиком, осторожно делал несколько надрезов и останавливался. В другие же дни Осаму срывался и приходил в себя, только когда от большой потери крови начинала кружиться голова. И, тем не менее, он был доволен. Хотя боль Осаму не любил. Его завораживало другое — вид крови, ее тепло и металлический запах, чувство освобождения от всех оков, что возникало, когда алые капли текли по бледной коже. Дазай был зависим от этого и, как ему казалось, не имел ни единого шанса побороть свою зависимость. Впрочем, он и не хотел. Ему нравилось резать себя. Ни от чего иного ему не было столь хорошо, как от этого. Поэтому Дазай давно смирился с бинтами на своем теле и изуродованной кожей под ними.       Хотя порой, глядя на нее, он испытывал отвращение. Осаму ощущал себя жалким, никчемным, но быстро находил оправдания. Если бы не эти порезы — он бы не был тем, кто он есть. Они помогали ему держаться, помогали окончательно не сойти с ума.       Дазай никогда не задавался вопросом, почему он это делает. Ответ был столь очевидным и, одновременно с этим, совершенно размытым и абстрактным. Осаму знал, что режет себя, чтобы стало легче, но, спросил у него кто, зачем он это делает, Дазай бы не ответил.       Однажды ему задали этот вопрос.       Дазай никогда не стыдился того, что делает с собой. Разумеется, он не выставлял порезы на всеобщее обозрение, но совершенно спокойно относился к тому, что многие подозревали о том, что он прячет под бинтами. Когда кто-то пытался с ним обсудить свои опасения, Осаму просто отшучивался. Однако были в его жизни и те, кто знал наверняка, даже видел пару раз. Чуя из-за пристрастия Дазая сильно бесился, несколько раз устраивал скандалы, когда Осаму запирался в ванной с конкретными намерениями. Впрочем, на Дазая это не производило никакого эффекта, он лишь пожимал плечами и говорил, что если Чуе что-то не нравится — это исключительно его проблемы. Ода же копнул глубже и попытался выяснить причину, по которой Дазай вредит себе, чтобы потом, очевидно, помочь. Однако все попытки провалились.       Прежде Дазай никогда не думал о том, что причиняет боль не только себе, но и окружающим людям. Не складывалось в его голове, что кому-то может быть плохо, от того факта, что он режет собственную кожу. Понял он этого, когда было уже слишком поздно. В момент, когда они с Достоевским говорили и последний признался, что он, точно так же, как и Осаму, хочет умереть. Только тогда до Дазая вдруг дошло, насколько это неприятно, когда тот, на кого тебе не все равно говорит подобное.       Нет, Осаму не стал мучить себя терзаниями совести, прошлое все равно уже не вернуть. Зато он стал делать кое-что другое. Он поменял замок на двери в ванной комнате и всегда перепроверял, закрыт ли он, прежде чем вытащить упаковку лезвий из тайника. Достоевский знал, о том, что Дазай режет себя, но Осаму не хотел, чтобы Федор зашел и все увидел, как это было когда-то, когда они только начали жить вместе. Понимал, что Достоевскому не понравится то, что он увидит, наверное, еще больше, чем постоянные разговоры Дазая о смерти. К слову, они ему тоже не нравились.       Обмануть Достоевского Осаму не пытался. Точнее он не воспринимал собственные действия, как обман. Он не подтасовывал ничего, не продумывал никаких схем и путей отхода. Дазай просто запирался в ванной и резал себя тогда, когда был уверен, что Федор крепко спит. Не хотел, чтобы он попытался как-либо помешать ему. Хотя, он пытался. В рамках обещанной друг другу помощи, Достоевский однажды спросил, стало ли Осаму легче и продолжает ли он причинять себе вред. Дазай ответил отрицательно. Получается, он все же врал.       Осаму знал, что не сможет скрываться вечно. Рано или поздно Достоевский обо всем узнает. Но лучше поздно. Однако, к сожалению, это самое «поздно» одной ночью настало.       Дазай тогда стоял возле умывальника. С его руки на белый кафель падали алые капли крови. Это был один из тех дней, когда Осаму себя не контролировал. Поддавшись некому внутреннему порыву, он изрезал все предплечье левой руки с внутренней стороны. Это место он трогал лишь тогда, когда не отдавал отчет в происходящем. Кожа там была покрыта множеством старых шрамов, поверх которых шли новые. Наверное, неповрежденных мест не осталось вовсе. Выглядело это отвратительно, но Дазай видел в собственных ранах некую эстетику.       Обжигающая боль и запах крови подарили Осаму желанное облегчение, но этого было недостаточно. Сильнее зажав лезвие между двух пальцев, он продолжил резать. Не глубоко, понимал, что задеть вены недопустимо, но ощутимо.       В конкретным момент у Дазая не было никаких весомых причин это делать. Все было хорошо. У них с Достоевским выдался отличный вечер, закончившийся прекрасным сексом, завтрашний день обещал был таким же хорошим, как и минувший, но… Дазай просто проснулся ночью и понял, что ему нужно это сделать. Потому что зависимость. Потому что точно также, как тем, кто курит, не нужна причина, чтобы выкурить очередную сигарету, ему не требовалась причина себя резать.       Осаму тихо выбрался из постели, предварительно убедившись, что Федор спит, спустился в ванную, запер дверь и достал лезвия. Все последующие действия принесли ему кайф, смешанный с болью.       Глядя на то, что произошло с его рукой, Дазай пообещал себе сделать еще два пореза, максимум три, и остановиться. Край лезвия уже вонзился в кожу, как Осаму услышал шаги. Про себя выругавшись, он попытался сообразить, что делать.       Попробовать обмануть Достоевского? Во-первых, ничего бы не вышло, а, во-вторых, это слишком низко для него. Даже если Дазай приберется в ванной и наспех замотает руку бинтом, кровь все равно расцветет на нем алыми пятнами, и Федор обо всем узнает. Конечно, можно было не впускать его внутрь вовсе, как когда-то Осаму поступал с Чуей, но и такой вариант его не устраивал. Достоевский вряд ли будет пытаться выломать дверь или вырвать ручку, а вот разозлиться может. Этого Дазаю не хотелось. Ему нравилось отсутствие каких-либо серьезных конфликтов между ними, так жилось намного спокойнее. Но что тогда делать?       Достоевский постучал в дверь.       Дазай дернулся, судорожно осмотревшись по сторонам.       — Открой, — послышался голос Федора.       — Вообще-то неприлично ломиться к людям в туалет! — попытался отшутиться он.       — Я знаю, что ты там делаешь.       Голос Достоевского звучал серьезно. Осаму оставалось только удивиться, как он это узнал. Впрочем, не важно. Возможно, он просто предположил. Дазай сам неоднократно пользовался подобным приемом. Куда хуже, что Федор оказался прав. Однако Осаму продолжил стоять на своем:       — Эм, ну есть как бы только два варианта, чем можно заниматься в туалете, так что логично.       — Ты режешь себя, — констатировал Достоевский. — Неужели ты думал, что я поверю в то, что ты больше так не делаешь? Если бы ты не делал, ты бы не стал менять замок.       Дазай медленно выдохнул. Кровь продолжала течь по его руке. Голова начала ощутимо кружиться, пришлось взяться за ободок умывальника, чтобы устоять на ногах.       Федор еще раз постучал, после дернул ручку.       — Открывай, — потребовал он.       — А иначе что? Дверь выломаешь?       Достоевский ничего не ответил, а Дазай понял, что поступает с ним неправильно. Федор, раз они теперь вместе или вроде того, заслуживал того, чтобы все увидеть. Да, он разозлится, да ему будет неприятно, но это хотя бы честно. Продолжая прятаться за дверью, Осаму чувствовал, что предает его.       — Обещай, что не будешь злиться, — попросил он.       Прозвучало это нелепо. Словно Дазай был нашкодившим ребенком, боящимся, когда родители войдут в комнату, где он разрисовал обои. К тому же, Достоевский никогда не злился в принципе, всегда сохраняя хладнокровие. Осаму не столько опасался его злости, сколько не хотел, чтобы Федор в нем разочаровался.       — Я не буду злиться, — сказал Достоевский. — Я хочу помочь. Открой.       Это его «помочь» окончательно выбило почву из-под ног Дазая. Слова Федора не успокоили его, отнюдь, он понимал, что за поворотом замка последует серьезный разговор, но он все равно его повернул. Открыв дверь, Осаму тут же вернулся к умывальнику, испытывая острую потребность держаться за что-нибудь.       Достоевский перешагнул через порог.       — Ты…       Он хотел что-то сказать, но резко замолчал.       Лишь теперь Дазай вдруг заметил, насколько все плачевно. Везде была кровь. Она запачкала раковину, нарисовала кривые подтеки на дверцах шкафчика под ней, кровь была на полу: дорожка крупных капель до двери и в обратную сторону. Кровь продолжала течь по руке Дазая, в другой руке по-прежнему было зажато лезвие. В воздухе стоял едкий солоноватый запах.       Достоевский пробежался взглядом по комнате и остановился на Дазае. Тот повернулся к Федору спиной, но все равно видел его отражение в зеркале. В нем он видел и себя. Кожа казалась неестественно бледной, а взгляд — безумным.       — Что ты наделал?       В голосе Достоевского не было злости. В нем не было вообще ничего. Только какая-то растерянная пустота.       Еще какое-то время Федор стоял неподвижно, даже не моргал. После, словно опомнившись, он попытался взять себя в руки. Сказал:       — Я схожу за аптечкой.       Но так и не ушел.       Дазай поднял голову, встречаясь с Достоевским взглядом в отражении. Федор выглядел потерянным, немного напуганным, не знающим, что ему делать. И Дазаю стало стыдно. Очень стыдно. Прежде он никогда не испытывал столь сильного чувства стыда, он вообще его не испытывал. Но теперь понимание того, что Достоевский ни в чем не виноват, но вынужден терпеть все это, сделало Дазаю почти что физически больно.       — Ты не обязан мне помогать, — прошептал он.       Достоевский, переступая через капли крови на полу, подошел к нему почти вплотную. Они смотрели друг на друга через зеркало.       — Идиот, — дрожащим голосом произнес Федор. — Почему ты такой идиот? Все… все ведь было хорошо, а…       — А я все испортил, — с горечью закончил за него Дазай. — Да, все правда было хорошо, ты здесь не при чем.       Достоевский всегда оставался спокоен, даже когда все шло не по плану, даже когда на кону стояла его жизнь, но сейчас он сорвался.       — А что тогда при чем?! Ты… Ты видишь, что ты сделал?! Тут везде кровь! И… твоя рука, ты вообще видишь это?! Почему? Почему, блять?!       Федор сжал пальцы в кулаки и медленно выдохнул, видимо пытаясь совладать с собой.       — Успокойся, — тихо попросил Дазай.       Ему совсем не нравилось видеть Достоевского таким. Не нравилось, что это происходит по его вине. Не нравилось настолько, что он, не особо понимая, что конкретно делает, полоснул себя лезвием по руке. Глубоко. Сильно. Но не до вен, повезло. Кровь хлынула новым потоком, и перед глазами все поплыло.       Зрачки Достоевского сперва расширились, потом сузились. На его лице отразилось что-то, больше всего напоминающее ужас. Он грубо взял Дазая за плечи и резко развернул его лицом к себе. Выхватил из руки лезвие, бросил его куда-то в раковину.       — Хватит! — выкрикнул Федор Осаму в лицо. — Чего ты добиваешься?! Умереть хочешь? — рука Достоевского легла на шею Дазая, крепко ее сжимая. — Давай! Давай я убью тебя прямо сейчас. Просто не активируй способность и все!       Осаму перехватил его запястье правой рукой. Все происходящее воспринималось им как какой-то сюрреалистичный бред. Подобное могло произойти в ночном кошмаре, но точно не наяву. Впрочем, может это и был ночной кошмар. Перед глазами Осаму видел какие-то мелкие точки, лицо Достоевского то расплывалось, то вновь становилось четким. Но, несмотря ни на что, Дазай нашел в себе силы начать кричать в ответ:       — Успокойся! — снова потребовал он.       Быть может, Дазай хотел бы обо всем рассказать, найти причину, по которой он причиняет себе вред, позволить Достоевскому спасти себя, и просто жить дальше, но он не мог. Он не знал того языка, на котором можно было выразить всю его боль. Быть может, его не существовало вовсе. Однако Осаму попробовал.       — Я не пытался себя убить, ясно тебе? Не сейчас. Но… Я не знаю! Я просто хочу это делать, хочу резать себя! Я всегда это делал, я не могу без этого, не могу, понимаешь?! Думаешь, я все контролирую? Думаешь, я гений или вроде того? Нет! Я ничего не понимаю! Ничего! Я не знаю, кто я, не знаю, почему я живу, я… блять, поэтому я и не хочу жить! Считаешь, что я сумасшедший? Что ж, ты прав. Хочешь послать меня куда подальше и больше никогда не видеть? Я пойму. Хочешь убить меня? Так даже лучше, но…       Ком в горле прервал поток слов.       — Но, — сдавленным голос продолжил Дазай, — но… Я скажу, как есть. Ты — лучшее, что со мной случалось! И… и я не хочу причинять тебе боль! Не хочу!..       Мир вокруг постепенно начал темнеть. Осаму не видел больше ничего, кроме размытого силуэта Достоевского. Он неосознанно сделал шаг вперед, уронил голову на его плечо и прижался к нему. Дазай нуждался в этом сейчас.       Осаму предпочел бы потерять сознание, предпочел бы, чтобы все это закончилось как можно скорее, но судьба не была к нему благосклонна. Вместо желанного забвения он ощутил, как глаза наполняются горячими слезами, и слезы эти бесконтрольно начинают вытекать, пачкая чужую футболку. И Дазай ничего не мог с этим сделать. Истерика очень скоро взяла над ним вверх. Осаму разрыдался в голос.       Он никогда не плакал. Действительно никогда. Он был уверен, что не способен на это. Дазай просто прятал боль где-то глубоко внутри, предпочитая считать, что ее нет. Но все это время она оставалась с ним. Теперь же она вырвалась наружу.       Дазай не понимал, что происходит, не пытался понять. Он чувствовал, что Достоевский крепко держит его в своих объятиях, и продолжал рыдать. Осаму было ужасно, но он знал, что он в безопасности. Он наконец сделал то, в чем так давно и отчаянно нуждался — он просто плакал. Он чувствовал себя слабым, но, на самом деле, он еще никогда не был настолько сильным, как в тот момент.       Федор гладил его по голове, что-то шептал на ухо, но Дазай не разбирал слов, он плакал. И плакал. И плакал.       Прошло много времени. Очень много. Но даже когда слез больше не осталось, он продолжал дрожать, цепляясь за Достоевского. Однако ничто не длится вечно. Дазай понял, что вновь видит электрический свет лампочки. Он вернулся в реальность. Кровь, кажется, остановилась. Голова ужасно болела и кружилась.       Об этом Дазай и сказал, когда обнаружил, что к нему возвратилась способность говорить:       — Голова кружится, — прошептал он.       Достоевский высвободил Осаму из своих объятий, но не отпустил, продолжая придерживать за плечи.       — Идти можешь? — относительно спокойно спросил он.       Дазай не знал, но кивнул.       Очень скоро он обнаружил себя сидящим за кухонным столом. В комнате горел свет. На плите кипел чайник. Достоевский поставил на стол аптечку. После он дал Осаму стакан воды и таблетку.       — Обезболивающее, — пояснил Федор.       Дазай покорно проглотил таблетку и без слов протянул ему израненную руку. Внутри была пустота. Но совсем не такая, к какой Осаму привык. Эта новая пустота была успокаивающей и будто бы мягкой. Никаких мыслей в голове больше не осталось. Дазай подозревал, что, как только ему станет лучше, он обязательно погрузится в пучину самокопания. А потом вдруг разум прояснился на несколько мгновений, и он решил, что это ни к чему. Все уже случилось.       Федор вытер засохшую кровь с его руки. Смочил вату антисептиком, и начал обрабатывать порезы. Если бы Дазаю еще могло стать плохо, ему бы непременно стало от вида того, во что он превратил собственную руку, но ему было никак. И без того истерзанную кожу покрывали глубокие длинные порезы. Когда-нибудь они превратятся в белесые шрамы, останутся вечным напоминанием о сегодняшней ночи.       Достоевский обмотал руку Дазая бинтом. Убрал аптечку и заварил чай. В чашку он добавил две ложки сахара. Вернувшись, он поставил ее перед Осаму. Лишь сделав первый глоток, последний понял, насколько сильно замерз и устал.       — Как ты? — тихо спросил Достоевский, глядя куда-то в пол.       Дазай пожал плечами.       — Злишься на меня? — спросил он.       — Да, — честно ответил Федор.       Что ж, Осаму это заслужил. Но, глубоко вздохнув, он задал еще один вопрос:       — Простишь меня?       — Да.       Достоевский ответил быстро и уверенно, словно иначе и быть не могло.       — И ты меня прости, — продолжил Федор, все еще избегая зрительного контакта, — мне не следовало кричать на тебя, просто… Ты должен мне кое-что пообещать, — потребовал он.       Достоевский все же нашел в себе силы поднять голову, теперь они с Дазаем смотрели друг другу в глаза.       — Я не прошу тебя отказаться от… от этого, но, прошу, говори мне, если захочешь порезать руки или еще как-нибудь навредить себе. Я не знаю, что делать, но, обещаю, мы что-нибудь придумаем. И еще. Не думай о смерти, хотя бы постарайся. Не говори о ней, даже в шутку, это совсем не смешно. Ты сказал, что не хочешь делать мне больно, так постарайся. Обещаешь?       Дазай лишь кивнул, но Достоевскому этого хватило.       — Я знал, что ты собираешься делать, — сказал Федор. — Я проснулся, когда ты ушел и услышал, как закрывается замок. Обычно ты никогда не запираешь дверь в ванной. Я не был уверен, стоит ли тебя трогать, но тебя не было слишком долго, и я спустился. Я думал, что будет, как в прошлый раз, но, когда я вошел…       Федор резко замолчал. Он хотел было отвернуть голову, но продолжил смотреть на Дазая. А потом произошло то, к чему Осаму совсем не был готов. Глаза Достоевского заблестели от слез, и две крупные капли скатились по его щекам. Федор попытался вытереть лицо руками, но слезы продолжали идти. Это было не как с Дазаем, не истерика, но также невыносимо.       — Почему ты плачешь? — спросил Осаму.       Достоевский удивился, будто он не знал об этом. Еще раз попытался вытереть щеки, опять тщетно. Он поднял взгляд к потолку, но не помогло и это. И тогда Федор произнес:       — Я испугался. Я… я боюсь потерять тебя потому, что ты тоже…       — Что я тоже? — переспросил Дазай.       — Ты тоже лучшее, что со мной случалось, — ответил Достоевский, продолжая плакать.