Близость

      У Дазая никогда не было дома. Нет, он жил в каких-то зданиях, в каких-то квартирах, но это, скорее, был просто ночлег, нежели дом в сакральном смысле этого слова. В этом смысле дома он не имел. Впрочем, не только его. У Дазая, в принципе, ничего не было. Не было того, чем он мог бы дорожить. Плевать ему было на все, в том числе, и на свою жизнь. Однако никаких сожалений по этому поводу Осаму не испытывал. Едва ли он имел желание обладать чем-либо. Жизнь виделась ему дорогой к могиле, а все, обретенное по пути, не более чем хламом, который с собой на ту сторону все равно не заберешь. Он не дорожил ни вещами, ни местами, ни людьми. И все же…       Лежа поздней ночью в постели без сна, Дазай провел рукой по волосам Достоевского и вдруг понял, что ему есть, что терять.       По крыше стучал дождь. Прохладный ветер проникал в щели, от чего температура в комнате упала. Одеяло пришлось натянуть до подбородка. Но имелось нечто притягательное в обстановке, нечто философское, заставляющее задуматься. И Дазай думал.       Он пододвинулся к Федору еще ближе, пытаясь в темноте рассмотреть его и без того до боли знакомое лицо. Руку Осаму положил ему на затылок, погладил по голове, осторожно, так, чтобы не разбудить. После Дазай провел кончиками пальцев по его щеке. Достоевский продолжал спать, медленно вдыхая и выдыхая воздух. Его губы были приоткрыты, по подбородку стекала дорожка слюны. Осаму осторожно вытер ее, тепло улыбаясь.       Однако улыбка очень скоро покинула его губы, когда он задумался о том, что будет, если Достоевский исчезнет прямо сейчас. Или не сейчас, но утром. Проснется и скажет, что ему надоело торчать в этом доме на пляже, и он уходит, не сказав куда, даже не оставив намека. Объявит, что настало время предпринять вторую попытку избавить мир от одаренных, и они с Дазаем вновь станут врагами, как будто и не было всех этих месяцев после тюрьмы, проведенных вместе. Нет, разумеется, такого не произойдет. Дазай был уверен, что Достоевский никогда не поступит подобным образом. А если поступит, то, значит, он, Осаму, проиграл уже давно, ведь не смог распознать, что все, происходящее между ними, со стороны Федора было лишь притворством.       Впрочем, произойти могло не только это. Очень маловероятно, что Достоевский уйдет без объяснения причин, но вдруг произойдет что-то еще? В очередной раз скользнув пальцами по щеке Достоевского, Осаму словил себя на мысли, что они оба — всего лишь люди. Как бы они не отличались от всех остальных складом ума и интеллектуальными способностями, они оставались такими же живыми существами из плоти и крови. К сожалению, человеческая жизнь хрупка и ненадежна. Столь многие вещи в этом мире способны ее отнять. Начиная от болезни и заканчивая природными катастрофами. Да даже какая-нибудь нелепая бытовая случайность.       Дазай усмехнулся, но совершенно безрадостно, пытаясь понять, о чем он вообще думает. Никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с подобными размышлениями. Оказалось, что он совсем не знал, каково это — переживать за чужую жизнь. Нет, он не хотел, чтобы с его знакомыми людьми что-то случилось, он не хотел, чтобы они умерли. Порой Дазай размышлял, как должен их спасать, окажись они в той или иной опасности. Но он никогда не думал о том, что, к примеру, тот же Чуя может попасть под машину. Были ли реален такой исход событий? Вряд ли, но вероятность не равнялась нулю. И все же Дазай о таком раньше не думал. Но теперь, лежа в одной постели с Достоевским, подумал. Подумал о том, что жизнь может оборваться в любой момент.       Дазай, полагаясь на свой ум, привык предугадывать ходы наперед, но провидцем он не был. Всегда оставалось что-то, что предугадать он никак не мог. Тревожиться о том, что конкретно, было неразумно, поэтому Осаму очень скоро прекратил. Но само осознание того, что может произойти нечто, не важно что, что отнимет у него Достоевского, не отпускал его еще долгое время.       Дазай не заметил, когда Федор успел стать неотъемлемой частью его жизни. Сначала они перестали быть врагами, потом сблизились, потом поцеловались, потом переспали, потом доверились друг другу. А сейчас лежали в одной постели, и Осаму не мог уснуть из-за мыслей о том, что однажды может остаться без Достоевского.       Эта липкая тревога ему совершенно не нравилась, но, одновременно с ней, Дазай ощущал, будто открыл для себя нечто принципиально новое. Обзавелся чем-то, что имело для него реальную цену. У него, впервые за двадцать с лишним лет жизни, появился дом. Нет, не это деревянное строение, выкрашенное белой краской, в котором он жил уже который месяц подряд. Дом, не являющийся каким-то конкретным местом, скорее, представляющий из себя почти физическое ощущение безопасности и комфорта, что Дазай испытывал, находясь рядом с Федором.       Это было странно. Дазай до ужаса растерялся, испытав нечто настолько человеческое, простое и сложное единовременно. Он не знал, что с этими чувствами делать, но знал одно — от них он не откажется. Они подарили ему то, за чем Осаму гнался всю осознанную жизнь. Он пытался найти это в истязании собственного тела, в убийствах, в алкоголе, в попытках суицида, но нашел лишь в человеке, оказавшемся способным его понять. Дазай почувствовал себя полноценным. Ему достаточно было просто посмотреть на Достоевского, и привычная дыра в груди вдруг начинала заполняться чем-то теплым и обволакивающим, а сердце трепетно сжималось. С ним Дазай мог не притворяться и, что куда важнее, он кажется начал понимать, кем он является. Не до конца, но шаг вперед был сделан. И пусть Осаму все еще не мог дать точный ответ на вопрос о том, кто он и зачем существует в этом мире, он знал, что он тот, кем себя ощущает, когда Достоевский рядом. В нем он нашел себя, нашел свою душу.       Осаму осторожно убрал челку с лица Федора и разделил ее на три мелкие пряди. Чтобы чем-то занять руки, начал заплетать косичку.       На самом деле, Дазай понимал, что определять себя через другого человека — не есть правильно. Но лучше так, чем никак. Он спокойно принимал то, что ему придется быть с Достоевским, чтобы продолжать чувствовать себя хорошо в той мере, в которой это возможно. Федор стал его новой зависимостью. Возможно, такой же деструктивной, как и все предыдущие, но Дазаю было плевать.       Он сплел косичку из чужих волос, потом распустил ее. Достоевский продолжал спать.       Конечно, хорошо было не всегда. Сблизившись с Федором, Осаму по-прежнему порой одолевали мысли о смерти, как и внутренняя пустота. Не могло это так быстро исчезнуть. Несколько месяцев способны лишь пошатнуть, но не разрушить то, что возводилось годами.       Осаму глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ему бы тоже не помешало уснуть, но мысли о том, что Федор не будет с ним всегда, не давали этого сделать. Спустя время Дазаю удалось от них избавиться, но им на смену пришли размышления еще более неоднозначные. Осаму задался вопросом, что вообще такое это «всегда»?       Раньше он не заботился о будущем. Оно могло фигурировать только в его планах и схемах, и касалось оно только определенных целей, а не жизни Осаму в общем. Если ему что-то требовалось, он мог прикинуть, что произойдет в этом месяце, а что в следующем. Однако Дазай никогда не думал, как лично он будет жить ни в этом месяце, ни в следующем, ни через неделю, ни через год. Он вовсе жить не хотел, от того лишь безвольно скользил по течению, порой натыкаясь на препятствия, создаваемые жизнью. Дазая не волновали деньги, не волновало жилье, он совсем не боялся однажды потерять работу из-за своей безалаберности. Он жил, осознанно идя к смерти, поэтому ни в чем и не нуждался. Зачем что-то планировать, чем-либо обзаводиться, если в конце концов все закончится на кладбище?       Однако теперь Дазай подумал о том, что будет дальше. В теории, они с Достоевским могли оставаться в этом доме на пляже до скончания времен, если у последнего, конечно, есть на это деньги. Хотя, не проблема. Объединив усилия, Осаму и Федор могли заполучить все деньги этого мира. Они могли заполучить весь этот мир, в принципе. Если они захотят, он склонится к их ногам, Дазай в этом почти не сомневался. Скорее всего, однажды так и будет. Когда-нибудь им обязательно надоест жара, скука и безделье, и тогда они уедут отсюда, с целью или без. Возможно, они что-то придумают, какой-то хитрый план. Какой и зачем Дазай пока не знал, но склонялся к тому, что будет именно так. Ничего против он не имел. Хотя, с другой стороны, ему нравилась тихая жизнь в доме у моря. Ее размеренность и предсказуемость вселяли в Осаму некое спокойствие. И пусть Дазай любил рисковать, часто шел на поводу у своего азарта, ему также нравилось просыпаться и знать, что впереди его не ждет ничего труднее партии в шахматы.       Впрочем, однажды покой ему надоест, Дазай был полностью уверен. Когда-нибудь, он по любому захочет отсюда уехать, не важно куда и зачем. Не важно вообще ничего, кроме желания сделать это вместе с Достоевским. С ним Осаму был готов отправиться куда угодно. Даже если тот проснется прямо сейчас и скажет, что обзавелся намерением побывать на Северном Полюсе.       Но захочет ли Федор этого? Не в смысле ехать на Северный Полюс, а в смысле остаться с Дазаем.       Осаму всегда пытался понять окружающих его людей, фигурально пробраться к ним в головы и прочесть мысли. С Достоевским он поступал точно также, но не во всем, что касалось его самого. Дазай ни разу не пытался ни понять, ни, тем более, выяснить, что Федор о нем думает. Что заставляет его быть рядом с ним. Разумеется, Осаму мог бы попытаться, но не стал, не хотел. Это было слишком личным и вторгнуться в это без разрешения оказалось бы чем-то сродни предательству. Если Достоевский захочет сказать — он скажет, если нет — его право.       Однако Дазай соврал бы, сказав, что ему совсем не любопытно. Конечно, ему было любопытно. Вновь начав заплетать челку Федора в косичку, Осаму задумался о том, опасался ли Достоевский когда-нибудь потерять его. Ответ пришел моментально. Да, опасался. Случай, произошедший около недели назад, четко давал это понять. Достоевский сам сказал, что боится его потерять. А еще он плакал.       О том случае они больше не говорили и не вспоминали. Было и было. Однако на Дазая события той ночи сильно повлияли. Они будто окончательно разрушили невидимую стену между ними. В ту ночь они стали свидетелями слабости друг друга. Но они были искренними. Они были просто людьми.       К слову, с того момента Осаму больше ни разу не притронулся к лезвиям. Потому что понимал, что сделает больно не только себе.       Дазай откинул косичку назад и засмотрелся на расслабленное лицо Достоевского, любуясь аккуратными чертами. Приоткрытые губы хотелось поцеловать, но он сдерживался. Пока.       Осаму было интересно узнать, что заставляет Федора быть с ним, но как бы он сам ответил на этот вопрос? Признаться честно, Дазай так и не смог выяснить истинную природу их отношений. Возможно, дело в взаимной выгоде, в понимании, в комфорте, еще в чем-нибудь. Столько вариантов и их комбинаций, что едва ли удастся выбрать один верный. Однако голос, неожиданно прозвучавший в голове у Дазая, нашел этот ответ до смешного быстро. «Ты его любишь», — сказал он.       Осаму хотел с голосом не согласиться. Ему вспомнились все их с Достоевским дискуссии о любви. Тогда они, вроде как, пришли к тому, что любовь — не более чем физиологическое влечение к другому человеку, обусловленное естественной реакцией организма. Но у Дазая явно было другое, хотя…       Что, если они ошиблись? Что если та самая любовь, о которой писалось в куче глупых книжек на самом деле существует? Что если любовь — это желание быть рядом, заботиться? Что если это страх потерять?       Однажды Достоевский спросил у Дазая, что такое любовь для него. Тогда Осаму ответил, что не знает. Ему казалось, что не знает он и сейчас, но голос в голове настойчиво повторил: «Ты его любишь».       Осаму оставалось лишь пожать плечами. Отрицать он не хотел, как и подтверждать. Тогда голос в голове, видимо, слишком сильно желавший получить хоть какой-то внятный ответ, произнес: «Ладно, если тебя так смущает слово «любовь», то скажу по-другому. Он тебе дорог. Цени его. Без него ты уже не сможешь жить. Ты не отпустишь его, как Оду, и не бросишь, как Чую, потому что, — голос повторил еще раз, — он тебе очень дорог».       Здесь Дазаю оставалось только согласиться. Он погладил Достоевского по щеке и прошептал:       — Ты мне дорог.       После Осаму осторожно, всего на мгновение, накрыл его губы своими.       Федор зашевелился и приоткрыл глаза.       — Что? — сонно спросил он. — Ты что-то сказал?       Достоевский приподнялся на локте, и Дазай этим воспользовался. Он перевернулся на спину, мягко обхватил Федора рукой за шею и притянул к себе, вынуждая положить голову на грудь. Оставив поцелуй на макушке Достоевского он ответил:       — Нет, тебе показалось. Все хорошо. Спи.       Дазай обнял Достоевского, зарываясь пальцами в его шелковистые волосы. Федор уснул также быстро, как и проснулся. А вот Осаму еще долго лежал в темноте, слушал шум дождя и думал. Думал о себе и о нем. Впрочем, нет, он думал о них, как о чем-то цельном, уже неотделимом друг от друга.