Вдохновение

6.10.1843 11:00 PM       Эффимия надевала пальто. Осень выдалась прохладной. Но она знала, что совсем скоро еë согреют руки. Руки не мужа и не сына, это будут искренне любимые руки. В спальню Шарлотта мать зашла совсем тихо, лишь бы не разбудить. Она тихо поцеловала сыночка в лоб, тот во сне улыбнулся, и эта улыбка наполнило сердце матери теплом. Она хотела обнять его, крепко прижать к себе, чтобы затем отпустить, но знала, что это его разбудит…. Как объяснить ему, что мама уходит? Что она не собирается возвращаться в этот дом? Что графиня больше не нуждается в своëм статусе и что больше не намеренна, играть любящую жену и настоящую мать…?       Эффимия прикрыла дверь комнаты, а сама спустилась по ступеням на первый этаж. Возле дверей стояла сумка, а в ней деньги, записанные на чеках. Также многие украшения, золото и серебро, брильянты, которые были у неë. Всë это она забрала с собой и вышла на улицу. Пересекла тëмный двор, перед собой видя лишь силуэт за забором. Еë не тронула больше тропа к семейке в саду, ей не показался куст роз особенно прекрасным, ей больше не хотелось скучать тут. Она хочет любить и жить с любимым…. Каждый шаг был подобен взлёту на край небес. Душа её, израненная и измождённая, сжималась от боли. Она вспомнила, как бегала с Шерил по садам, вспоминая его смех, шумный и чистый, как ручей, что ускользает между камнями. Но эта радость стала лишь тенью, затмяемой тёмными мыслями о свободе, о которой она мечтала так долго. Эффи замерла, ощущая, как последний взгляд мужа пронзает её, но обернувшись, в окне никого не увидела. Она знала, что, покидая их, оставляет за собой не только семью, но и часть самой себя. Однако, в этой минуте страха и сомнений её охватила также и странная легкость — освобождение от угнетающего бремени, о котором она мечтала в тишине, многих лет в этом доме.       Ныряя в объятия возлюбленного, Эффи не сдержала слëз, она обернулась, посмотреть на дом, но долго не стала, отвела взгляд. За руку с Кристалом графиня Эллари покинула дом.

***

      Утром Шарлотт мамы не увидел и всполошился, как и граф. На следующий день узнала полиция, а дальше соседи, друзья, газеты. Дом Эллари принадлежит только графу и его сыну. Этот день рождения для мальчика стал самым грустным, его просто убивало чувство, что мама просто ушла, просто бросила его. Отец с ним не разговаривал, на время прекратил его учить. А мальчик даже читать не мог, ему хотелось, чтобы мама почитала, как раньше…. Хотелось ей показать новую историю, рассказать о своëм дне и послушать еë рассказ.       Шарлотт сидел на полу своей комнаты, обхватив колени и прислонившись к старому стулу. Ему казалось, что мир вокруг него перевернулся, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, стал слишком ярким и больше не грел. Как могла она просто уйти? Мама всегда говорила, что семья — это главное, и он не понимал, почему теперь ее нет. Мысли скакали, как летающие бабочки, но вместо радости вызывали лишь горечь и страх. Он вспомнил утренние часы, когда она готовила завтрак, наполняя дом ароматом свежего хлеба и чая, пусть это было не часто, но Шарлотт запомнил на всю жизнь бутерброды с ветчиной. Обжаренный в масле хлеб хрустел, а прохладные ломтики мяса были идеальными. Как бы Шарлотт хотел, чтобы она вернулась, чтобы снова усесться за столом и услышать мамин мягкий голос. Вместо этого он чувствовал пустоту, как если бы в его жизни выбили основную опору.       Димер хотел еë обнять. Он точно знал, что первое, что он сделает, если увидит еë однажды – это точно будут крепкие объятия. Потом вопросы. Потом, возможно, упрёки. А сейчас – боль, неверие, злость. Димер, едва переступал порог дома, ощущал, как на его плечи ложится невидимое бремя. Словно тень, ее отсутствие нависло над каждым уголком их дома, Эффимия смотрела на него с картин, оставив после себя лишь тишину. Взгляд зацепился за пустое кресло у камина, где она часто сидела, погруженная в чтение. Её любимая книга, забытая на столе, напоминала о былых вечерах. Теперь же вечер принес лишь глухое эхо его одиночества. С каждой минутой пламя горечи разгоралось внутри, и он чувствовал себя таким же потерянным, как тот корабль, который не знает, где искать землю после шторма. Димера не терзали вопросы, его терзала вина. Вина за то, что не достаточно любил, за то что плохо обращался и предавал. Любая бы ушла проч от такого человека, как Димер Эллари, думал он. "Надеюсь, теперь вы счастливы, жена. Я не смог сделать вашу жизнь сказкой, но надеюсь моих денег хватит на ваше проживание, Эффи."       Эффимия не писала писем, давая возможность сыну еë позабыть. Ей тоже было нелегко в разлуке, но каждый поцелуй возвращал еë в реальность. В собственное счастье, которого так не хватало с тех пор, как она вышла замуж. Да что там - с тех пор, как родилась.       Кристал, подключив друзей и знакомых, перевëз Эффимию в другой город. Маленький городок, похожий на город детства самого Кристала. Много времени ушло на обустройство. Теперь графиня не жила в той роскоши. Они вместе гуляли по узким улочкам, наслаивая краски их новой жизни, и каждый миг, проведённый рядом, казался ей сладким искушением. Эффимия пыталась подавить в себе мысли о старой жизни, но иногда в глазах Кристала она замечала отражение того, что она потеряла. Несмотря на грусть, которая порой накатывала, любовь к Кристалу заставляла её двигаться вперед. В это утро она решила оставлять все сомнения и начать заново — в мире, где никто не знал её имени и её печали, где только они вдвоём могли создавать свою реальность. Эффимия чувствовала, что возвращение назад было бы предательством, и даже в моменты слабости понимала: теперь им с Кристалом необходимо строить общее будущее, полное новых надежд.       Теперь они жили скромно, но счастливо. Кристал работал, Эффи тоже не прохлаждалась и смогла устроиться в магазинчике шляпок. Вечера и выходные они проводили вместе, гуляли, мечтали и любили. Даже годы вместе не ослабили их чувств. Оба желали свадьбы, но такое было не позволено. По документам Эффимия оставалась женой графа. Расторгнуть брак она не могла, нужен суд, а значит встреча с мужем и возвращение в Лондон. Она считалась пропавшей без вести, что лучше, чем сбежавшей с любовником. Она не считала Кристала любовником, она считала его любимым. И хотела ребëнка от этого человека, пусть не в браке, но общее дитя, которое вырастет в их заботе.       

***

      Шарлотту без мамы было тяжело, его поддержкой были книги и Янкей, который не мог быть, как мать, но пытался еë заменить. Димер сходил с ума первое время, довольно продолжительное, но потом переступил через горе, но стал срывать злость на сыне. Шарлотт остался в его власти, под его контролем. Книжки, что Димер посчитал бесполезными, а это значит все, отправились на чердак, а некоторые были проданы. Слëзы сына заставляли лишь сильнее кричать и больше доставлять боли ему и себе. Шарлотт вникал в темы, что говорил отец, пытался понять, запомнить и полюбить. Он смог заучивать наизусть непонятные фразы и скучные параграфы. Когда отец доволен рассказом, он разрешал читать.       Писал мальчик в блокноте свою историю. Писал про родителей и про себя, про доверенного и про всë, что только мог вспомнить. Когда это попало Димеру на глаза, он схватил Шарлотта за руку и потащил к камину. В нëм он сжёг его блокнот, пока мальчик сдерживал слëзы и проклинал его. В тот же вечер отец взял ножницы и отрезал всю длину волос Шарлотта. То, что мальчик смог вымолить, так это оставить причёску, что так нравилась маме. Но сейчас даже это вывело отца из себя, и она исчезла. Теперь мальчик больше похож на отца, но лишь внешне. Вечные круги под глазами от недосыпа, грустный взгляд, нежелание делать что-либо, всё это присутвовало в Шарлотте постоянно. Слегка вьющиеся неаккуратно остриженные волосы смотрелись отвратительно и Шарлотт всегда прятал голову под шляпами, стыдясь не только этого, но и синяков на руках и ногах. Отец мог ударить его по щеке, оставляя след или линейкой по запястьям специально. Шарлотт смерился и терпел. Без матери Димера никто не остановит, а значит и надеяться не на что. Янкей иногда пытался, но он оставался подчинённым и усмирять графа было почти невозможно.       Через год Димер был уже намного спокойнее. Он не кричал уже так часто…. Теперь агрессию вызывало только явное непослушание сына. Читал Шарлотт тайно и писал тоже, всегда притворяясь, что тема политики его интересует. Компромисс был найден, отец успокоился. Мальчику было тяжело без матери, без еë поддержки. Друзей у Шарлотта не было, а поговорить хотелось. Эмоции выливались на бумагу в виде текстов. Всë так же сырых, но уже намного лучших. В дневнике мальчик жаловался матери, как с ним грубо обращается отец, а ещё писал, как хочет, чтобы Эффимия вернулась, прекрасно понимая, что всё это навсегда останется в этом блокноте, тщательно скрываемом от отца.       Шарлотт вскрикнул от резкой боли от удара. Димер сжимал в руках линейку, замахиваясь вновь. В его голубых глазах сейчас горел огонь, который, казалось, физически может обжечь Шарлотта. - Отец! Пожалуйста... - всхлипнул мальчик. На его глазах скопились слёзы, руки дрожали, особенно израненная правая. Капли крови выступали на светлой детской коже. - Говори! Говори, где ты был?! - рявкнул Димер, до побелевших костяшек сжимая линейку. - Я прятался, - прошептал мальчик, с трудом удерживая руку на весу, подставляя под новый удар, который окатил его кипятком и заставил вновь вскрикнуть. - Прятался, значит. От меня? - произнёс отец, словно раздался раскат грома. - Нет, - на выдохе сказал Шарлотт, глотая солёные слёзы и шмыгая носом. - Тогда от кого?! - вновь повысил голос граф. - От всех, от мира, - замохал головой мальчишка. Сейчас он говорил чистую правду. - Ты живёшь в этом мире. Ты будущий граф, ты продолжение рода Эллари, нашей великой фамилии! Как ты смеешь вести себя, как неблагодарная сволочь?! Цени, что есть у тебя, иначе я всё у тебя заберу, поганец, - проклинал граф, сам задыхаясь от гнева, не понятно на Шарлотта ли или на себя самого. - Запомни раз и навсегда, ты будешь служить королю, и только ему. Не думай об отвлечении от государственных дел, не думай о себе, думай о графстве и людях. В тебе кровь Эллари и ты должен продлить нашу фамилию, должен прославить нас и обеспечить в будущем своим детям такую же судьбу! Ты меня понял? - Да, отец, - Шарлотт опустил голову беспомощно, он не смел сказать больше слова против.