Храбрые сердца, дурные головы

      За время нашего отсутствия, даже продлившегося значительно дольше ожидаемого (три раза тыкались с выбором места высадки Шона, на четвёртый Уоллес махнул рукой: выгружаем-будим тут, не маленький, пешочком дойдёт теперь-то уж, с Роном и пытаться в какую-то точность не стали, Эйршир он хотя бы неплохо знает, и то не помогло с такой точностью карт), ничего как будто не стряслось – никому резко не получшало, но никто и не умер, никто не разрушил замок ни внешними, ни внутренними усилиями, даже Колтон сотоварищи, как отчитались сменившиеся на посту горгульи, отчебучить ничего не пытались, хоть и выражались порой дерзко и вызывающе. Уоллес заверил, что с Колтоном он побеседует, и с лордом Клаверингом пообщается, с доводами Саурона он вполне согласен, со всеми он потом готов встретиться, со всеми готов согласиться сейчас, потому что прежде всего в данный момент хочет доползти до постели. Ктулха была с ним в целом солидарна, хоть в пещере немного поспала, но сон был такой, пунктирный, и раны ващет болят, и ещё синяков добавилось. Но решила, что не жрамши валиться в коматоз не хочет, хочет хотя бы попытаться позавтракать в обществе Торина (который, естественно, вымотался куда меньше), им не всегда в этом везёт, со множеством работы-то. Я зачислить себя в усталые не мог, хоть и отдохнувшим и брызжущим энергией, после не слишком долгого сна и всех медицинских будней до того, не был. Таким образом, за столом в нашей совещательной зале были мы трое, когда Лизард, дежуривший на телеграфе, подпрыгнул и издал довольно эмоциональный вопль. Выяснилось, что вот насколько удачной была наша диверсия на шахтах, настолько ж неудачно прошло всё у отряда Моррисона с заводом. Проще говоря, ребята попались. Вот этот бедолага добрался наконец отправить сообщение, но он плохо владеет этой наукой, передача идёт медленно… Ну, и того, что услышали, нам хватило, чтоб слегка опухнуть. Переглянулись. Саурон, сволота, невозмутимо молчал, ждал, чего скажем. Ну, первым высказался Торин, я конкретики не разобрал – во-первых тихо, во-вторых гномьи ругательства замысловаты, телепатическое поле с ними когда как. А уж как Уоллес обрадуется, когда услышит… чо, пойти разбудить? Не ну чо так сразу… пусть хоть выспится немного перед такими-то новостями. Орать, конечно, будет, что не сразу, а кто б на его месте не орал? Так что, будить всё-таки? Ну что мы без него-то решим. Всётки кто тут главный по освобождению шотландцев. Да как сказать, нестройным дуэтом ответили Торин и Ктулха, мы по последним данным тоже некоторое касательство к этой теме имеем. Да вроде все тут понимают, что так это оставить нельзя, если ребят не убили, по крайней мере, не всех, нам нужно строить планы по их вызволению. Нам всё ещё важен каждый боец. Ну это кроме таких соображений, добавил Торин, что фактически это мы послали их к этому заводу. И по-видимому, они всё же не были готовы к такой задаче. Или чересчур готова была противная сторона, добавила и Ктулха, могли они там понимать, что мы за этот завод возьмёмся? Могли. Всё время надеяться, что противник тупее тебя, тоже нельзя. Вопрос, кто виноват, не так интересен, как вопрос, что делать. Излишне и говорить, что прямо сейчас герои никуда подорваться не могут, героям нужны отдых и ревизия ран. В то же время, очевидно и то, что шансы будут таять с каждым лишним часом, даже с каждой лишней минутой… Если рассуждать так, возразил Торин, то можно не планировать уже ничего, сколько их, этих лишних часов, тем более лишних минут, было потрачено, пока уцелевший боец добрался до телеграфа? Но есть основания полагать, что пленники нужны им живыми: во-первых, хотя бы в качестве рабов на этом самом заводе, а во-вторых – как источники информации. Мы ведь оставили в живых Колтона сотоварищи, хотя у нас к нему всяких интересных вопросов явно поменее будет, чем у наших противников к нашим союзникам.       – А ещё они могут рассчитывать использовать пленников как приманку, - мурлыкнул Саурон, - именно предполагая, что разбрасываться людьми вы не будете и полезете их освобождать.       Торин скосил в его сторону фирменный мрачный взгляд.       – И пусть предполагают, правильно предполагают. Вопрос, знают ли они, что у нас есть некоторое преимущество во времени. Отсюда до земли, где стоит этот завод, не один день пути, а значит, и ждать нас там они будут не сегодня и даже не завтра.       Ага, а я всё ждал, когда до вип-таксиста разговор дойдёт. Ты ж всё равно, Автор, ничем не занят, и всё такое.       – Есть маленькая проблемка – грузить к себе на корабль целую армию я не готов, я об этом, кстати, говорил…       – Да нет у нас её, армии, - раздражённо буркнула Ктулха, - отсюда всех снимать всё равно не вариант… Только вот горсткой авантюристов можно устроить диверсию, а освобождать неудавшихся диверсантов это мож не армия, но приличный отряд нужен.       – …потому что если мы надеемся спасти историю, а не перекосоёбить хуже, чем это у десептиконов получится, то ограничения кое-какие нужны. Ладно Уоллес и Изабелла, они свою разумность показали, а племянники Эндрю обязательно б что-нибудь отмочили, а уж как болтали б потом – какие в жопу феи, три тома новой мифологии у Шотландии б появилось, и чо, они тут не все примерно такие? А грузить-выгружать целый штабель спящих тел и экстренно будить их потом звучит как ёбаный цирк, и думаю, никому не всралось.       – Ладно, - Ктулха запихнула в рот последний кусок бутерброда, - предлагаю растолкать Уоллеса… часа через три хотя бы. Если он нам нужен соображать чото, то это надо хоть немного отдохнумши, я на своём-то месте сейчас в невменозе, на его просто не представляю. Не дадите мне чего-нибудь? В смысле, плечо чот ноет так, что шевелиться ваще не хочется…       Я даже удержался от вопроса, чего – пиздюлей? Всё-таки объективно, кем мы её в этом деле могли заменить, мной или, господи прости, Лавкрафтом? Ну мы ж тут, окромя Торина, самые здоровые, по причине того, что самые к героическим боям негодные. Но откладывать сие мероприятие до полного выздоровления всех участников нам никто б роскоши не дал. У меня в своё время была возможность с огнестрелом три дня на Луне отсиживаться, а её в «тройку» засунуть? Хер-то засунется, жарко там…       Натурально, ни через три часа, ни к вечеру мы никуда не отправились. Вечер застал меня лежащим на газончике оранжереи аккурат между «Клементиной» и каким-то йиттским сорняком в позе Андрея Болконского под небом Аустерлица. Полз к бассейну, но чот даже на это меня не хватило. Туда ко мне и пришла Ктулха, что только носком ботинка не потыкала, не дохлый ли.       – Может, конечно, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление вашего панического бегства…       Если БЕГСТВА, то ошибаетесь, хотелось ответить мне, это было паническое уползание. Или даже не паническое, потому что паника штука, предполагающая активность и энергозатраты, а это мне щас не по бюджету. Я, собсна, и ответить ничего не ответил, но честно занялся тем, чтоб собрать сей аморфный студень обратно в хоть какого-то повелителя времени, для начала вот вспомнить, как говорить. В смысле, не то чтоб я всерьёз утратил навык, заново освоенный мной примерно 37 лет назад, но все ж знают вот это состояние, когда тупишь перед каким-то совершенно примитивным и обыденным действием, типа нажатия кнопки чайника или открытия двери? Кто не знает лично, хотя бы читал о таком. Щас, щас, соскребу себя с газона, процесс знаком и понятен, не раз уж так делал, по другим, правда, поводам…       – …но это тогда надо было или сразу бежать, или потом уж, как всё закончите. Вас там, вообще-то, пациент ждёт.       Хатико ждал и он подождёт. Ктулха уже высказала владевшие ею в тот момент подозрения, что я нырну в ТАРДИС, выкину там из медблока лежащего на обследовании (под седацией, разумеется) Дуэйна МакМиллана и умотаю куда-нибудь на другой конец вселенной… ну не вселенной, она ж бесконечная, но хоть галактики. И не для того ли я её послал к сопровождению с этим наскоро составленным листком-опросником для сбора анамнеза… больше некого что ли? Да, в данном случае некого, тут нужно хоть какое-то понимание предмета.       – Да понимаю, к такому вас жизнь не готовила… к такому она даже меня не готовила, при всей скромности моей роли. Хорошо всяким чистожанровым попаданцам, с ними не случается того, к чему их жизнь не готовила и на что они добровольно бы не подписались. Ну все ж мы понимаем, что охи-вздохи о нелёгкой судьбе избранного героя или невесты очередного босса-дракона они так, из кокетства, чтоб немного натянуть правдоподобия. Типа приличная девочка должна немного поломаться… приличный мальчик тоже. Но описывать то, что совершенно не близко и не интересно, мало кто согласится, я б вот не стала. А в жизни случиться может всякое, чего б мы себе не выбрали…       Это уж точно… что собсна и случилось. Обычная такая случайность, какая в силу обстоятельств времени и места легко, как ни внезапно для нас, перерастает в пиздец-апокалиптец. Вчерась помер крукстонский поп. Ну казалось бы, помер и помер, царствие ему небесное, в котором ему, вообще, уже давно прогулы ставили. Серьёзно, жалко старика, но тут удивительно, что до сих пор живой был, не знаю, сколько лет, но выглядел лет на 100, сухонький такой, трясущийся, глаза мутные – людей различал в основном по голосу. Но крукстонцев взял мандраж, чего это он именно сейчас помер-то, не раньше и не позже. А не потому ль, что часто в замок наведывался? (вообще косвенной причиной это быть могло, дорога по возрасту и погоде дальняя, утомительная, для здоровья неполезная, но старик, опять же по возрасту, вопросами спасения души не пренебрегал, особенно в части того, чтоб кто-то отдавал богу душу не облегченной от грехов). А в замке-то ууу чертовщина творится… Какая именно чертовщина – тут тоже можно стоять с тетрадочкой и записывать, явно, из крукстонских несколько человек в замок переселилось, отбирались в том числе по принципу способности не истерить и не вводить в истерику других, ещё несколько человек наведывались иногда, как снабженцы, те дальше двора обычно не проходили. Так что сведенья были отрывочные, неполные, в пробелах обильно достроенные фантазиями. Ну, Мэтт вот ещё сознательно привирал – крепко его взнозило осознание, что старшие свои байки порой тупо сочиняют сами. То есть, о том, что тут дислоцируются уоллесовские повстанцы, знали примерно все, один лорд Клаверинг со свитой, наверное, и не знали, ну и вот это всё, что знали достоверного. Горгулий кто-то видел, кто-то нет, ну и смотря каких видели, разные версии были, то ли демоны, то ли тролли. Из разговоров бойцов чото слышали, чото поняли, чото нет. Про языки вот не поняли, а про какую-то там целительскую магию запомнили. И вот, откуда-то из Херлета везут к нам бесноватого, староста Крукстонский пришёл сообщить заранее, чтоб готовились. Как к чему? Изгонять! Нет, такого прям, что мы их попа уморили, никто не считал. Считали чем-то вроде наказания, испытания… В общем, требовалось понять, божьи мы люди или как. Вот если изгоним – что царство само в себе не разделяется, тут же все помнят – значит, верить нам можно. Ктулха, не тратя время на то, чтоб выхуеть после такого заявления, пошла порадовать сей новостью меня, в тот момент проводящего ревизию швов Эндрю (Эндрю при этом ни на минуту не прекращал критику моих профессиональных умений и морального облика).       – Выясните короче, они там ёбнулись или как. Не, так-то логично конечно, вы ж у нас хил, вам и карты в руки. Но с психическим заболеванием-то вы что сделаете? Чо они к попу этому, пока был жив, с этим не обратились?       Как позже узнали – обращались. Давно то было, помоложе были оба, и отец Себастиан, и болезный. И отец Себастиан, то есть, на подъём был лёгок и разъезжал по деревням, и несчастный Колин был всё ж помельче, послабее, а теперь сдержи-ка эту орясину. Ну и чото такое святой отец сразу и сказал, что мол случай сложный, демон из таких, какие обычно возвращаются, потому что по-настоящему боится он только предметов, которых касался лично Господь Иисус Христос, а в нашей церкви нету таковых. Вот как в воду глядел. В этот год совсем худо стало, но понятно ж, то посевная, то страда, вот только теперь выбрались. Благо, ещё услышали, что тут какие-то кудесники объявились, кто-то да поможет, верно? Ну и подспудные всякие мыслишки не такие и подспудные, вполне очевидны они. Так и объяснил охеревающей Ктулхе. Кое-чего они там не хуже нас видят и соображают, а то так и получше. Колтоновская разведка попалась – ну можно, конечно, сделать вид, что не-не, ничо не знаем, к нам не приходили, поди в болоте утопли, но поверят ли? Скорее всё-таки предстоит открывать карты – да, душенька Клаверинг, замок теперь не твой, тут штаб Уоллеса. А им тут всем определяться, кого поддерживают – явно, не под предлогом доставки чего-то потребного ремонтникам. А вопрос не такой уж простой – свободы Шотландии, конечно, хочется, вот бы не ценой жизни. А Эдуард всё-таки король законный, и король шотландский ему подчиняться обещался, и пока явно своего решения не переменил, и сил у Эдуарда и раньше было девать некуда, а сейчас великаны железные, но с другой-то стороны, можно и так сказать, что вот аж монстры эти Эдуарду потребовались, чтоб с мятежными шотландцами справиться. А в то же время, вот лорд Клаверинг вроде мужик нормальный, как для лорда, а попрём его – не то что нового попа не пришлют, англичане стянут сюда отряды, а потом петли стянут на всех шеях, которые от меча увернутся. А с другой стороны – уже ввязались же, не совсем ли никудышне теперь на попятную идти? Как раз Уоллес, кое-как проснувшийся-ополоснувшийся и коротко перетёрший с Сауроном, взял горстку наиболее убедительных из не раненых бойцов и отбыл в Крукстон вещать наше решение: в сложившейся непростой ситуации мы берём лорда Клаверинга с семейством под защиту, ну и чтоб защищать было сподручнее, перевозим их в замок. Там, правда, и близко ещё не всё закончено, но всё равно более презентабельный вид. В первую очередь предлагаем башню, в которой раньше жили Торин с Уоллесом (теперь Торин в основном живёт в кузнице, там хорошо, по-гномьему уютно, Уоллес – в основном тусит внизу со своими, а то одного Стивена на такой объём педагогических задач не всегда хватает). Правда, там только две кровати, и дополнительных по узкой лестнице не закорячишь, да и размещать тут негде, комната совсем небольшая. Здесь могут, например, разместиться сам лорд с сыном, а из второй башни выгоним Лавкрафта, там поселится Бригитта с малышами. Да, ходить друг к другу далековато… ну, можем ещё комнату у лестницы предложить, там тоже прилично, но у вас же ещё какая-то свита щей 10, их тоже куда-то распихать надо, а у нас первый этаж занят, извините, весь, а второй занят частично, а частично ещё в состоянии разора, за который вообще скажите спасибо королю своему, ну это он, как главнюк, отвечает за мародёрство своих солдат.       Клаверингу сравнительно легко жилось потому, что придерживался философии «Господи, дай нам сил на то, что мы можем изменить, терпения на то, чего – не можем, и мудрости отличить одно от другого», возможно, он её сам изобрёл. Пришлось. Родного законного сына бог ему дал только одного, парню 16й год, на верхней губе очень такая сурьёзная поросль, и недавно он худо-бедно научился писать своё имя, чем не преминул похвастаться перед деревенской ребятнёй… лет шести-семи, примерно с такими он на одной волне, сверстникам с ним рядом как-то стрёмненько, неловко прямо сказать – сын лорда идиот, ребята. Да лорд как бы знает. Поперву мож имел иллюзии, но теперь их точно не осталось. Ну так что ж теперь? Обратно в мамку не засунешь для переделки, мамка померла к тому же. Благо, парень добрый, старательный, отца любит и искренне старается ему угодить, уж как способен. Вот, подписываться его научили. Стоять на каких-нибудь важных собраниях с подобающе важным видом, не петь песенки, не отвлекаться на пролетевшую птичку, не ковырять в носу тоже – пока не без огрехов, но лиха беда начало. Дочки-то, слава богу, удались, и как стало понятно, что сыночка-надёжа, похоже, подкачал, папа-лорд обеспечился лояльными зятьями, плюс взял на воспитание осиротевшего племянника, все вместе позаботятся о горе-наследничке. Да и байстрюки вот – пока малы, чтоб рассуждать, но старший братик к ним искренне привязан, с удовольствием с ними возится. Если ещё женить удачно получится – и вовсе можно будет помирать спокойно. Самое интересное, желающие на такой брак были – у папаши, напоминаем, годами прилежно выстроенная репутация, всем нравился как новенький доллар задолго до изобретения того доллара. Но щас, с этим переселением, с этой негласной, но всё-таки опалой всё, конечно, сложно…       В общем, это лирика, чисто показать, что жизнь в коммуналке с толпой шотландцев лорда смутит, конечно, но переживаемо, встречать поджопники жизни с невозмутимым ебалом он и до потери земель обучился, нам-то отправляться для непростых бесед никуда не надо, нам нашего дурачка, нихера не добродушного, привезут прямо сюда, не поленятся. До прибытия сиятельных постояльцев всяко управимся, им там собираться до завтра хлопот хватит. Я, стало быть, готовился. Поскольку как-то сразу было понятно, что внешние эффекты тут имеют значение, выходить в форме экипажа, порядком уже потрёпанной, не вариант, наши медицинские костюмы впечатляют Изабеллу, которая их использует, но не впечатлят крестьян, одолжить у Питера рясу (да, я тормознутый, уже во вторую очередь сопоставил параметры – мне в этот чехол от дирижабля некого вторым пригласить, это кроме того, что рясы у Питера две всего и обе латанные-перелатанные и обе он мне не даст) тоже короче не вариант. Нашёл одну накидку Зане – некий аналог земного пончо, круглый кусок ткани с прорезью в центре, а ткань такая тёмная, мелко поблёскивающая, где ж мы ею затарились, на Ксеросе, что ли… Под этим примитивным, но благодаря множеству глубоких складок достаточно пафосным одеянием мой непрезентабельный прикид скрывается практически полностью, рост-то у меня далеко не Зане. Правда, в силу этого же фактора лучше по-быстрому придумать, как собрать по краям, чтоб не попасть в смешное положение, всётки конечности у раксокорикофаллапаториусцев заметно подлиннее.       Как уже упоминалось, тишины в замке и замковом дворе не было уже давно, но звуковой фон этого прекрасного вечера был таков, что Ктулху с её подозрением меня в способности сбежать можно было понять, не интересовался, но думаю, в какой-то момент сбежать захотелось даже Саурону. Даже Торину, хотя его после собратьев сложно чем-то напугать. Орал, для начала, сам пациент – ну, ему положено, он же бесноватый. К нему прилагалась толпа родственников человек 10 – возможно, именно столько и было нужно, чтоб обеспечить безопасность в пути, хотя фигурант довольно добротно связан и даже на цепи вон как барбос, но мне так показалось, часть точно припиздилась за компанию позырить. А по пути заехали, ессна, в Крукстон, оттуда вообще человек 20 добавилось, кто по срочному какому делу, металлолом вон Торину какой-то классный подогнать, а кто особо и не скрывая, что да, позырить. Плюс из здешних, из бойцов, повысыпали все, кто ходячий и не занят никаким таким делом, что за отлучку огребёт пиздюлей от начальства, возможно что и самых что ни на есть физических. И всё это, естественно, галдело-голосило наперебой, постепенно, но неуклонно повышая децибелы – логично, те, кому надо было доораться до собеседника, повышали голос, чтоб перекрыть гомон соседей, те в свою очередь тоже, Ктулха за время выполнения моего поручения открыла пару новых степеней мизантропии. В общем, массовость вполне себе обеспечена на возможном здесь и сейчас уровне, всётки не время многотысячных стадионов, слава тебе господи. Когда я твёрдым решительным шагом вторгся в этот базар-вокзал, всё понемногу смолкло… почти всё. В задних рядах что-то неразборчиво гудеть продолжало. Ну и гвоздь программы умолкать и не собирался, зато теперь стало возможно разобрать, что именно он голосит. Проклятья и угрозы, разумеется. Обстоятельно, цветисто, с фантазией рассказывал каждому из окружающих, что именно он с ними сделает, как только порвёт связывающие руки верёвки. Периодически совершал резкие прыжки в сторону кого-нибудь, народ расторопно шарахался, мужики из сопровождения, и.о. санитаров, дёргали за цепь, не забывая и сами отбегать на безопасное расстояние практически во всю длину цепи и грозить подопечному один пудовым кулаком, другой увесистой палкой, бабы рыдали и причитали, кто-то поблизости, на грани слышимости, затравленным шёпотом молился. Да, вообще-то страшно. Не бугай, но на общем фоне довольно высокий, худой, но жилистый, видок совершенно дикий – нечёсанные космы (хотя тут у многих, такое чувство, к расчёскам идейная неприязнь, но это апофигей, сплошной колтун на башке), вытаращенные глаза, губы накусаны практически до кровавой пены. Верёвка толстая и руки больного ею замотаны почти по локоть, но силища психов, известно, способна на многое, превосходящее разумение, цепь, допустим, не порвёт, но может вырвать из рук мужиков, ну и чем она ему, просто болтаясь на шее, помешает? Да и так пытается то пинаться, то башкой бодаться, то зубами лязгает. Ну, страшнее это, чем беснующаяся в клетке дикая кошка? Не, кошка насколько ни лютая – всё же животина маленькая, её проще каким-нибудь пледом накрыть или крагами ухватить, лучше с собакой сравнивать. Такой немаленькой собакой, ебалаем. То есть да, практически, аллегорические кошмары на тему будущей работы. Эвона как меня жизнь разнообразно к ней готовит. Я размашисто перекрестился и, выставив вперёд зажатое в руках небольшое распятье (найдено на стене в одной из башен, немного проапгрейжено), гаркнул:       – Остановись, именем Господа Иисуса Христа, искупителя, взирай на символ крестных страданий, пошатнувших основы власти князя мира сего, внимай слову, обращённому к тебе!       Так, умолк и обалдело уставился на меня, неплохо по ситуации…       – Назови своё имя!       Со связанными руками подбочениться сложно, но он очень пытался. Грудь колесом, во всяком случае, выкатил.       – Вельзевул!       Сзади обидно заржала Ктулха. Я это отметил так, краем сознания – расстояние между мной и психом оставалось метра два всего, и он уже весь напружинился, выбирая, куда атаковать, очень возможно, что как раз меня.       – Во имя Спасителя Иисуса Христа, Сына Божьего, во имя матери его Девы Марии, заступницы рода человеческого, силой Духа Святого, изгоняющего всякую скверну, приказываю тебе оставить это тело навсегда!       Да, тыкать крестом не куда-нибудь в грудь или голову, а в шею, и не прикладывать плашмя, а именно тыкать, вершиной – неканонично, но что поделаешь, шприц с транквилизатором расположен, естественно, повдоль распятия, игла выходит из вершины. Голову я тоже потрогал, точнее, лоб, ладонью. Сквозь космы там не пробиться. Хотя импульс тут вообще может не дойти, не сработать, транквилизатор всётки надёжнее. О том, что планируется на некоторое время забрать пациента в замок, Ктулха по моей просьбе тоже сказала сразу, без объяснений – надо, и всё. Ну, возражений не было, сопровождающие явно были рады хоть немного побыть без своего подопечного. Пара бойцов, погундев-поогрызавшись и получив втык от Стивена, взяли бедолагу за плечи и ноги (вроде дрищеватый, но тяжёлый, сука!) и потащили. Цепь какое-то время волоклась по земле, цепляясь за каменюки и путаясь в ногах у носильщиков, потом кто-то догадался её подобрать и положить ноше на пузо. Ну а меня хватило на то, чтоб выкатить каталку, на которую перегрузили пациента, попутно освободив руки и избавив от цепи, потом с помощью Ктулхи перегнать в медблок (ну уж извините, туда тащить рэндомных помощников я не готов, так что пришлось Ктулхе вторично немного потеснить свою нелюбовь к медицинским темам, благо тут их немного, не при операции ж ассистировать) и запустить диагностику. А потом пополз отсыхать, и вот, отсыхаю…       – Не, по-настоящему оценить ваше представление может только тот, кто знает, что вы атеист. Как вам удалось вообще всю эту муть с серьёзным видом нести? Я как кино посмотрела! Правда, в кино это как-то по-другому звучало…       – Естественно, блядь! – кажется, дар разумной членораздельной речи я себе таки вернул, - потому что это был чистый экспромт! По-вашему, я мог зачем-то выучить молитву экзорцизма? На случай, если попаду в средневековье, да?       – …Я на какое-то время чуть сама не поверила, что всё взаправду! Вот Лавкрафт этого не видел! – (я скривился), - а ведь не видел, его окна в другую сторону выходят. Ничего, ему будет кому пересказать. Надеюсь, не канонизируют вас теперь. Я не помню, для канонизации обязательно умереть?       – Я даже больше скажу, по доброму после смерти должно пройти прилично времени, желательны всякие чудеса на могиле или явления этого святого кому-нибудь, специальная комиссия по канонизации собирается…       – …Но опять же, умереть-то это за вами не заржавеет, и даже явиться после этого кому-то вполне можете. Откуда им знать, какой из вас праведник… две ходки за плечами…       – Кто сидел, тех к боженьке без доклада пускают, - фыркнул я, - если уж так говорить, среди первых христианских святых сидевших было навалом. За веру-то.       – Угу, так где вера и где вы, махровый безбожник. Как у вас так получилось вообще…       Я приподнялся на локте.       – А вот это, Ктулха, то, что могу я, но не можете вы, и тут вы со мной даже спорить не захотите. Я б предпочёл, правда, обойтись без таких демонстраций преимуществ… Зато они никак не связаны с нашими расовыми различиями. Только с тем, что у меня было религиозное детство этой третьей жизни, мне это всё маленечко знакомо. Это не имеет значения в дне сегодняшнем, я держусь материалистических взглядов гораздо дольше, чем помню, кто я такой, к прошлому нет возврата… для тех, у кого нет машины времени. Но то, что жило когда-то, можно вызвать к жизни вновь. Хотя бы ненадолго, для важного дела. Потому что я-то готов всем и каждому объяснять, что никаких демонов нет, ангелов тоже нет, а есть аномальная активность определённых долей мозга, только вот у нас времени нет. Да и не объясню я это как следует, потому что сам не очень-то понимаю, в сельхозе такое не проходят, знаете ли. А здесь все, включая самого пациента, верят в демонов, и говорить надо на их языке, притом говорить убедительно. Правда, это требует напряжения всех душевных сил… так что я сейчас выжат и вывернут наизнанку, извините. Немного поддерживает мысль о том, что вы вряд ли пересечётесь с моими друзьями и расскажете им о том, что здесь было.       Так-сяк, долго коматозить я позволить себе не мог, мало ли, сколько там проспит этот пациент, нам надо успеть ознакомиться с результатами обследования и в идеале успеть чото решить…       – А что тут решишь? Это ж шизофрения, так? – Ктулха, понимая, что без неё опять никак, уныло тащилась следом, - ну и вы ж понимаете, что вот это вот всё… оно не поможет, глобально-то? Тут же наверное этот… галоперидол нужен, пожизненно?       Пациент, к счастью, спал, даже и не думал пока просыпаться. Наверное, с таким мирным-спокойным выражением лица его давно не видели. Мог бы, при других условиях, быть вполне симпатичным молодым человеком… я развернул к себе монитор диагноста.       – Ну, примерно что я смутно и предполагал. Опухоль мозга.       – Операбельная? – спросила Ктулха. Я ответил предельно мрачным взглядом.       – А кто оперировать будет? Надеюсь, вы понимаете, что это нельзя сравнивать со штопкой кишок? Нет, не хочу сказать, что кишки это херня… вот именно что и кишки не херня. А нейрохирургия это то, от чего я намерен держаться подальше все свои дальнейшие жизни. А она сложная к тому же какая-то, я в этой простыне способен понять одно слово из десяти. Ясно только, что злокачественная. Возможно, испытывал сильные боли и совершенно точно приступы дикой ярости… Короче, что можно сказать почти уверенно – он не проживёт долго. Сейчас посмотрим, насколько пролонгированный имплант я могу затребовать…       – Чо?       – Введу в тело, куда-нибудь поближе к голове, имплант с препаратом, который будет резорбироваться очень постепенно, долго. Успокоительным, обезболивающим препаратом. Будет вяленьким, апатичным, но хоть перестанет пытаться освежевать родственников. Даже на своё имя откликаться начнёт. Пусть не сразу, но и то хлеб.       – Типа, от препарата у него даже пройдёт убеждение, что он одержим демоном?       – Пройдёт оно от моих слов, а препарат обеспечит, чтоб оно не вернулось. По крайней мере, в ближайшее время. Поймите, они так мыслят. Даже чо попроще списывают на злых духов, а то, что делает с ним эта опухоль… Вельзевул, блин. Я матчасть с пятого на десятое помню, но вроде это очень крутой демон, одна из главнейших морд в аду. Спрашивается, если ты такой мощный демонический туз, нахера тебе вселяться в какого-то Колина из шотландских ебеней в 10 дворов, где твои амбиции? А просто в шотландских ебенях никто никаких трактатов по демонологии не видел, с полным поимённым адским списком. Про Вельзевула он хотя бы слышал. То есть, понимаете, сколько-то он ведь жил-развивался как нормальный человек, пока опухоль была маленькой или её вовсе не было. Работал, песни пел, маму с папой любил, девчонкам глазки строил. А потом началось. Но он ведь не утратил сознания полностью, не превратился в какое-то животное. Ему нужно было как-то объяснять себе происходящее, не зная слова опухоль, не зная ни граммульки биохимии. Объяснил именно так – в нём живёт демон… То есть, тут и все окружающие тоже рады подсунуть именно такое объяснение. Кто-то странно себя ведёт – в нём бес. Ну а дальше они ведь все тут очень чувствительны к всяким религиозным образам и символам, демона выгнали – демон ушёл, это меня он может не уважать, а Христа и Богоматерь обязан. Точнее, и меня через то, что звучало так, как будто я в них искренне верю. Особенно если такого вот эээ настроения больше не будет… Ага, помню ж, что сохранял расчёт по собачьим антидепрессантам, щас возьмём часть кода оттуда, посмотрим, можно ли настроить адсорбцию на подольше, ну и проверим комбинации… Знаете, пока система тут нам считает, может, подстрижём его тем временем? Ну это уже нереально в божеский вид привести. Вырастут ещё… хотя не факт, если там цитостатики будут…       Ктулха посмотрела на спящего с опаской.       – А сколько эта ваша система считать будет? Может, тово… добавить ему? А то не хотелось бы ножницами в горло получить, не героическая какая-то смерть будет.       – Пожалуй, вы правы. Пусть поспит, судя по тому, что вы навыспрашивали, ему за последние полгода нечасто это удавалось. А на руках-то пиздец какой… многолетний, полагаю. Сдирал верёвками в мясо и не замечал даже, пострашнее ощущения были.       Грудь пациента медленно, размеренно вздымалась и опускалась, как и подобает в глубоком сне.       – Да… тут немного поймёшь, пожалуй, почему религия так долго держалась. Если не знаешь всякую эту биохимию, то что думать-то в таких случаях, как себе это всё объяснять? И если не имеешь доступа к медицине, хоть какой-нибудь, то на что ещё надеяться?       – Угу. Вот людям 21 века это уже не простительно. Да, медицина ещё не все проблемы научилась решать… тем не менее, эмбрионы блядь чинить научились прямо в материнском пузе, генную инженерию понемногу осваивают, этим вот даже объяснить такие вещи не получится… да, всякие войны, эпидемии и стихийные бедствия по-прежнему жизни ломают. Но всё же, всё же. Я понимаю, что всегда и во всём надеяться на себя человек не может, его силы и сферы его влияния ограничены, но почему они не могут просто жить с трезвым пониманием этого факта? Говорят, мол, в падающем самолёте атеистов нет. А я подписываюсь под теми, кто спрашивает, зачем бог роняет самолёты с верующими. Я оставался атеистом в концлагере, в тюрьме атракси, под всеми обстрелами и во всех осадах, и останусь им и здесь. Ни десептиконы, ни Жнецы меня в боговерие не загонят.       – Но были ж верующим, сами говорите. Или это потому что так воспитали?       Я кивнул, обходя кушетку и снимая с пациента обруч энцефалографа, точнее – выпутывая обруч из густых беспорядочных косм. Как я его надевал – это отдельная песня. Надо было тогда ещё обстричь, но торопились…       – Угу. То есть, не то чтоб прицельно воспитывали, не… Конечно, бабушка и мать были верующими, хоть и несколько по-разному, мы по вечерам вместе молитвослов читали… Но в большей мере это всётки мои собственные искания. Вы помните, какие времена были? 90е. Духовность хавали полными вёдрами, православная ещё не самая забористая. Взрослые люди, с образованием, диамат как-то, хоть на трояки, но сдали ж… никогда не прощу им это всё. Я вправе был рассчитывать на другое! Выдвините там утилизатор… да, вот это, да. Скинем прямо туда.       – Говорят ещё, что атеизм это та же религия наоборот, атеисты тоже верят, просто в отсутствие бога…       Я опять посмотрел самым мрачным взглядом в своём арсенале. Это я тут атеист, знающий матчасть получше среднего верующего, а Ктулха просто всегда была вне этого, господствующие религии не входят в сферы её интересов, поэтому и знает она о них самые общие моменты. Из тех, пожалуй, людей, кто действительно поставил религию на музейную полку. Трепаться с Лавкрафтом о древних богах и со всеми согласными о всякой мифологии это не мешает. Конечно, все мы понимаем, что это не означает, что в глубине души человек не верит вообще ни во что. Об этом, очевидно, и речь.       – Ага, а вы курите отсутствие сигарет. Тупое сравнение, да? Но других с ходу не вспомню. Люди постоянно путают понятия, по моим наблюдениям. Что такое вера вообще? Вот в школе мы учимся верить, что дважды два равно четыре, и что слово «молоко» пишется с тремя «о». Конечно, простейшие математические данности проверяются, этим даже немало уроков мозги ебали – доказательства от противного всякие… но большую часть математических, физических, биологических и прочих данностей нам проверять личными усилиями и не захочется, есть на что жизнь тратить. Так что спасибо всем тем, кто за нас всё вычислил, сформулировал и преподнёс нам на блюдечке, так легче жить, правда. Поэтому руководствоваться проверяемыми знаниями – это не вера. То, что можно сравнивать, лежит вообще в другой плоскости. Мужество первых христиан, шедших за свою веру на мучения и смерть, оно то же, что у революционеров, погибавших в тюрьмах и ссылках, у узников фашистских лагерей. Этот святой огонь это общечеловеческое свойство, конкретное оформление только может иметь разное. Это нечто в стороне от тупого исполнения обрядов по привычке или в порядке самоидентификации… Увы, этот огонь как-то лучше живёт и ярче горит в условиях борьбы, победа его душит. Но его ещё можно разжечь, иногда… что мы тут сейчас и делаем. Они тут пока готовы к ответу… ну, знаете этот прикол 20 века: «когда ты говоришь с богом – это молитва, а когда бог говорит с тобой – это шизофрения»? Вот у них пока не так. И нам нужно это религиозное воодушевление, раз пафос борьбы за свободу в чистом виде пока не можем получить… И мне для этого пришлось, как бы сказать… Нет, не уверовать. Вы ж не считаете, что каждый, кто играет экзорциста в кино – верующий? Мы владеем технологиями превращения веществ, умеем и преобразовывать чувства, даже люди вот иногда это умеют. И это не про веру как таковую, совсем нет. Это про именно то чувство, которое нужно нам сейчас…       Я покачнулся, благо, удержался за кушетку, она и сама достаточно прочно стоит, а уж с таким грузом тем более.       – Эй-эй, - Ктулха неловко подхватила меня, - вы чего?       Я аккуратно сел прямо на пол у соседней кушетки. Посижу тут, тут хорошо… хорошо хотя бы сидеть, а не стоять, надёжнее как-то.       – Анаприлин мне найдите… там… Отголоски, как видите. Точнее, подумал сейчас… слишком о многом. Хорошо, частично вы меня понять способны – хотя бы в отношении перспективы стать временными парадоксами…       – Где – там? – Ктулха отпрыгнула от выехавшего из стены навстречу шкафчика готовых твёрдых лекарственных форм, - у вас тут этой биохимии… Изабеллу, мож, позвать?       – Самая верхняя полка.       – Хоть подписано? А, ну надо же, подписано… Ну а что там понимать? Я что-то вашу мысль не совсем улавливаю, то есть, вот до того, что в тяжёлый момент каждому необходимо во что-то верить, но не обязательно ж в бога, по крайней мере, именно этого бога, я ж именно об этом и говорила. Что-то такое есть и у вас…       – И у вас? Нет, я немного о другом. О самой… смелости, способности отринуть мысль, что победить невозможно…       – Я этого вашего… как его, опять забыла? Не насмерть, конечно…       – А я не о десептиконах, тем более не об англичанах. В целом… как сложно с земным языком, блин… человек выходит против демона, будучи по определению слабее его, но если он действительно верит, страха в нём нет. Потому что за ним стоит сила, которой боятся демоны. Сила, способная двигать горы, исцелять больных, ставить на место зарвавшихся приспешников сатаны тоже. И вот это чувство… если его могут изобразить в литературе и кино, значит, способны его испытывать, понимаете? Несмотря на то, что никакого бога нет. Для самого этого чувства бог не нужен. Нужна вера, да… или отчаянье. Не то отчаянье, с которым сдаются, а то, с которым выходят против англичан, десептиконов, дракона, дьявола – просто потому что не можешь не выйти, не можешь отступиться, потерять без борьбы всё то, что важно…       Дальше я сидел сосал анаприлин, а Ктулха продолжала стричь нашего пациента, попшикивая ему в шевелюру инсектицидом и шёпотом матерясь.       – Да, наверное, мне не понять… это смешно, да – Торин вас в этом плане больше способен понять! Кошмары ему, видите ли, снились про исчезнувший Рыбинск! Потеря потерь, блин… По себе судит, я понимаю. Нет, я правда понимаю, если б я росла в Эреборе, я б, наверное, тоже тосковала, но росла там, где росла. Были приятные места и приятные времена, но фанатеть не с чего. И вы, видимо, судите по себе… а я – по себе. Неужели вы так любите… это всё? Ну да, мы этот разговор ещё в Средиземье начали, но я не припомню, чтоб мы к какому-то пониманию пришли… Ладно ещё, пока вы были человеком, но теперь, когда у вас есть это всё и память тоже, как вы можете любить что-то настолько… обыкновенное?       – А что такое любовь? Прямо вот самое время для философского рассуждалова, да. По любому она у нас разная, как и весь анамнез жизни. Я не знаю, люблю ли я Нск. Для этого нужно побольше бывать в других городах, и желательно не просто бывать, а пожить… но думаю, это неплохой город, в целом…       – Да, такой развитой зоозащите я, конечно, завидую. Акции эти ваши, по пристройству. Да и с ветеринарией у вас явно получше. У нас же, если вдруг что-то серьёзное, ни хрена нет. Собачьи площадки вот сделали и на том спасибо. Про монумент я говорила, сколько лет в порядок привести не могут. В общем, от города одни минусы – асфальт, который летом раскаляется как сковородка, пыль, автомобили. Поэтому я люблю гулять на природе, но природа – она везде хороша, где-то и получше нашей. Может, живи я в городе, где много достопримечательностей и всяких исторических мест… но вы ж сами говорили, Нск город молодой, на что там смотреть, на те же небоскрёбы?       – Не ну сколько-то памятников архитектуры у нас есть! Купеческие дома с резьбой всякой, здания, спроектированные Крячковым. Конечно, всё это в основном в центре…       – Вот-вот, и много вы вообще ездите на всё это любоваться? Дома сидите как приклеенный, на вас даже Риша жаловалась…       – Я во времена шальной юности пошароёбился нормально, тогда наоборот дома было не удержать. Первомайка (это который сквер, а не район), Нарымский сквер, набережная… Есть, что вспомнить, но нечего повторять. Ну, никакого этого сентиментального врастания в город – или вырастания из него, как там это трактовать – и в помине нет. У меня нет родного-любимого двора – мы часто переезжали. Нет и «моей» школы – их было слишком много, ни к одной особых эмоций. И я терпеть не могу все эти выспренные речи про душу города, настроение тех или иных мест, одухотворение неодухотворённого. Ну как у Агузаровой – «город живёт счастьем своих людей». Или ах, Питер встретил меня так-то, сквер дышал и смотрел с таким-то настроением. Серьёзно, аж воротит. Вот так если посмотреть – ничего вообще я не люблю. Просто привязанность. Скучаю по дому, огороду… по своей повседневности, да. Мебельный комплекс с кроватью-чердаком, срач на столе, виноград и бассейн в огороде – мне всё это очень дорого. Родители, тем более… Между нами бывало всякое, но они хорошие люди. То, что нас связывает – эта самая бытовуха, которую вы не понимаете и не любите. Просто, как бы вам объяснить… мысль о том, что всё это может стереться, ведь сейчас этого ещё надолго нет и легко может не быть в случае глобальных повреждений истории, остаться смутным призраком в моей памяти, это мучительно. Это чувство неизбежно так или иначе каждый раз, когда я нажимаю на старт, но сейчас, сами понимаете, особенно…       Потёр грудную клетку – терапевтический эффект подобных жестов всегда оценивал крайне низко, но хотелось как-то унять этот болезненный свербёж. Нащупал повязку в кармане, потеребил, вспоминая, как Ктулха два или три дня назад говорила, как по пробуждении хватается за собак или хоть за их поводок, как за некое свидетельство, что всё ещё не потеряно, будущее, из которого мы прибыли, несомненно существовало, то есть, должно наступить. Ктулха тем временем брезгливо приподняла рукав одеяния нашего подопечного – ветхой замызганной длинной рубахи. Ничего удивительного, этому какой уж килт.       – Слушайте, может, мы его ещё тово… переоденем? Сил на это смотреть нет… у вас есть, во что?       – Нет – так сделаем…       – Э, куда подрываетесь? Точно передумали ласты склеивать?       – Да я и не думал, просто сердцебиение, неприятная штука… Да, раз уж мы тут, надо б, наверное, тово, ещё кое-какие старые расчёты поднять. В смысле, у нас так и подвис вопрос вашей контрацепции.       Ктулха зыркнула с мрачной усмешкой.       – За контрацепцию у нас отвечает военная ситуация. Некогда, блядь! Торин перманентно в кузнице, я либо на тренировках, либо со списками бегаю, ну либо мы оба летим в Корнуолл, да… Торин не знаю, утверждает, что не очень устаёт, гнома утомить, мол, постараться надо, а я лично нормально выматываюсь, на что я не девочка-ромашка, прогулками с собаками и тасканием мешков костей немного закалённая, но ломит потом все мышцы. Абсолютно все, даже о каких я раньше не подозревала. И как это у нормальных попаданок получается топать километры похода, махаться с толпой орков и потом иметь силы вожделеть чьего-то прекрасного тела, я способна в конце дня вожделеть только мягкую постельку. Да можно и не очень мягкую, лишь бы постельку.       – Ой хз, не мне, конечно, рассуждать, но не сгущаете ли вы краски? Вроде ваша обоюдная страсть никуда не делась…       – Надо же, я ожидала – позлорадствуете, типа получила свою фентезю, жри и не обляпайся теперь. Да не делась, конечно. Если честно, я от этого офигеваю даже, хорошо, что офигевать тоже особо некогда, офигеваю так, параллельно со всякими прочими мыслями. Отношения, говорите, сложная штука? Когда это говорите вы, почему-то наорать хочется, главное слова подобрать. Не, я даже верю, что они у вас были сложными. Но их у вас было больше, чем у меня! Вы привлекаете людей…       Началось в колхозе утро.       – В контексте отношений – привлекали преимущественно мозги, которые можно сношать. Мы это вроде обсуждали. И это не то, что важно на данный момент. Вас-то что гнетёт?       Ктулха, притомлённая процессом высвобождения бессознательного тела от негодного тряпья, отфыркнулась от падающих на лицо волос и оперлась кулаками о кушетку.       – Хороший вопрос, в вашем духе. Я таких навыков самокопательства, как вы, не имею, но об этом-то и без вас смогла задуматься. Но можете сами сказать, что я своей натурой поганой сама себе всё порчу, потому что не могу просто принять то, что мне обрыбилось, и радоваться, я недоверчивая и подозрительная к хорошему, я не привыкла, не готова к тому, чтоб меня кто-то по-настоящему полюбил… Видите, я даже сама это понимаю. Знаете, что прикольно? Торин это тоже знает. Знаете, что ещё более прикольно? Он такой же! Мы знаем это о себе и друг о друге, с этой мыслью и смотрим друг на друга и разговариваем, и при этом как-то не доходим до дешёвых мелодрам типа бесконечных уверений друг друга в любви до гроба, осыпания комплиментами… Нет, комплименты есть, конечно, есть, но такие, не каждый ещё за комплименты примет. Не про красоту, как это принято… Ну, считаю я Торина красивым, он это знает, но смысл об этом говорить, всю жизнь он жил с тем, что он некрасивый, у них в культуре другое считается красотой, и что, он должен забыть и перечеркнуть это только потому, что я многословно восхитилась его выразительными синими очами, высоким задумчивым челом, волевым подбородком и так далее? Я-то восхищаюсь. Но если мужик вот так просто ставит мнение одной бабы, как бы сильно он её ни хотел, выше всей своей культуры, всех убеждений, того, что их вырастило и воспитало, то это не мужик, а какая-то невнятная размазня. У меня, конечно, иначе. Мне по своему отражению кулаком врезать не хочется, нет, но и красавицей я себя не считаю, у меня другие идеалы, вы знаете, видели. И что, опять же, я должна пересмотреть свои вкусы и эстетические предпочтения, которые до Торина сложились, или просто ему не верить? В какой-то мере да, не верю. Это странно, это непривычно… И у него всё так же. И вот это круче всяких там милований из всяких там романов в десятки раз! Что, нашли вы там? Думаю, я одна, без вашей помощи, его не расчехлю…       В общем, к моменту, так сказать, выпуска Колин даже больше напоминал психа, чем до того. Чисто в плане имиджа. Стриженый, облачённый за неимением лучшего в нашу стандартную госпитальную одежду, с бинтами на руках, тихий-пришибленный в отходняках от наркоза. Ввиду нелетней погоды я ему ещё плед выдал. Какие там цвета у его клана – в душе не ебу и меньше всего мне щас до этого, вот тебе, парень, опять же стандартный однотонный, лучше, чем ничего. От участия в самой передаче же я самым позорным образом откосил – я этой всякой человеческой экспрессии на сегодня пережрал, с меня хватит. Сидел курил под вытяжкой в комнате отдыха, там меня и нашла по возвращении Ктулха, и вернулись к поднятой и недорассмотренной теме.       – Суждение по себе – оно вообще, как видите, ко всяким забавностям ведёт. Я не понимаю, как вы так живёте, вообще как будто не испытывая страха потери, не тоскуя…       – Ну не надо меня совсем-то бесчувственной изображать! Я говорила, я скучаю по матери, но скучать – это, знаете ли, не смертельно…       – А вы не понимаете, как так живу я. Вы думаете – уж я б с такими возможностями… но вопрос – насколько б вы с такими возможностями отличались от себя сейчас. Возможно, эти мои привязанности – следствие моей природы. Я имею в виду, именно у меня это так, у людей свои какие-то причины. Просто понимаете… всё это такое хрупкое, временное. Я ведь вам рассказывал… не бывал где-то всего две недели – там уже чото снесли, чото построили, если полгода где-то не был, там уже целый микрорайон и пробка на выезде. Спиливают деревья, по-другому отделывают здания, всякие магазины и прочее переезжают и на их месте уже чото другое. И вроде даже помнишь, каким всё было раньше, но уже так… ускользает, утекает, как вода в песок. Да, можно вернуться в прошлое на год, на десять, посмотреть-потрогать всё таким, каким оно было, но херня в том, что ты никогда на самом деле не вернёшься именно в тот момент своей жизни, он прошёл, навсегда прошёл. А ты не оценил его как подобает, был отвлечён на какую-то суету… Откладывал до такого-то, ждал чего-то. Или просто болело что-то. Сначала кажется, что дней, похожих друг на друга, навалом, потом спрашиваешь, где они, драгоценные мгновения твоей жизни. Что память у меня не очень, я тоже говорил. А живые существа и тем более. Краткоживущие, смертные, глазом моргнуть не успеешь – уйдут навсегда. Сейчас хорошо, можно оставить фото, видео, но всё же… Это просто мозг ломает – жили, дышали, что-то делали, а потом всё, этого больше не будет. И как я уже сказал, не получится просто сохранить у себя навсегда всё, что дорого и нравится, морда треснет. Нужно просто принять печальную данность жизни и жить с этим…       Ктулха пошла к пищевому автомату – жрала она в последнее время местную еду, а вот без сладкого чая, пусть из искусственного, грустненько, за чаем заходила регулярно.       – Вот своими рассуждениями о бренности всего живого к месту и не к месту вы да, и удивляете, и бесите. Типа, так полагается древнему могущественному существу, что ли? Но вы-то существо ещё ни хрена не древнее и не особо могущественное, сами говорили. Всегда ж можно что-то сделать вместо нытья, хотя бы попытаться… Больше обращать внимание на то прекрасное, что здесь и сейчас у вас есть…       – А вы сами как – умеете, получается? Не потому ли и были недовольны той жизнью, которой жили, мечтали о каком-нибудь уединённом домике в лесу, чтоб наслаждаться созерцанием природы. Жизнь, которой мы живём, я имею в виду наше время, наше общество, не слишком располагает к этому самому наслаждению моментом. Остановиться полюбоваться бабочкой или игрой подсвеченных солнцем облаков некогда – дела, дела. Важные дела-то в основном, в жопу не пошлёшь. У нас с вами не так всё и плохо, как у многих прочих. Вы подолгу гуляли с собаками по лесам, я старался чилить при всякой мало-мальской возможности, огород вот опять же, можно выйти полюбоваться, как проклёвываются первые тюльпаны самой ранней весной, как в конце лета виноград зреет. У кого-нибудь другого целые годы проходят как в тумане, потом хер вспомнишь, чо было-то. И мы – да, мы и так сильно потеснили безраздельную власть времени, но оно всё-таки остаётся силой, которую не одолеть никому и никогда.       Автомат привычно загудел, а Ктулха в ожидании села за стол в пол-оборота ко мне.       – Да понимаю я, понимаю… больше, чем мне бы хотелось. Это зависть, обыкновенная зависть, думаете, я не понимаю? Зависть выглядит и ощущается именно так, даже если она белая-белая, она всё равно в чём-то слепа и несправедлива. Мне тут теперь есть с кем, знаете ли, всё это понять, потому что у него всё то же самое и мы друг в друга смотримся как в зеркало. Только ему попаршивее, Фрерин-то мёртв. Короче, не понять мне не в том смысле, что я тупая или вы объясняете плохо, а в том, что жизнь наша слишком разная.       Я кинул окурок в утилизатор.       – Бесконечно можно смотреть на три вещи – как горит огонь, как течёт вода и как Ктулха идеализирует мою жизнь.       – Да не идеализирую я! Точнее, всё то, что я говорила вам всю дорогу, как вы меня сперва бесили этой шарманкой про родителей и прочее, как я не скучаю да как могу даже заикаться о том, чтоб навсегда это всё оставить – это только одна сторона вопроса… Да, я завидовала вашим семейным отношениям, вашему дому, вашим друзьям, злилась, что вы как будто не понимаете, видеть не хотите, что у меня-то всё иначе! И уже этого было б достаточно, вообще-то, но до кучи вы – инопланетянин, имеющий чит возрождаться после смерти и ещё пару полезных плюшек, обладающий машиной, способной перенести вас куда угодно во времени и пространстве и обеспечивающей всем – пищей, одеждой, медикаментами… Так, погодите. Нам говорят, что завидовать нехорошо и попросту глупо, что нужно стараться, работать в нужном направлении, и всё у тебя будет… Но вот вы что, как-нибудь старались, чтоб получить именно такую семью, которая вас любит и поддерживает, даже вашим творчеством интересуется, с ума сойти, вот моей матери сроду в голову такое не приходило… а семья – это вообще-то не фигня, это определяет в жизни очень многое – где, у кого человек родился. То ли среди интеллигентов, которые будут верить в одарённость своего чада, учить его языкам и музицированию, превращать каждое празднование дня рождения или нового года в сказку, то ли у алкашей, где единственная музыка это звон бутылок под ногами…       – Ну, вера в одарённость, если послушать рассказы многих людей, тоже немало жизней поломала.       Ктулха закатила глаза.       – Можете не перебивать? Мысль-то, думаю, понятна. Вы необоснованно везучий пидор. Вы ничем не заслужили свою семью. Так же, как в общем-то никто не заслуживал своей, если только не верить во всякую карму-хуярму, а я не верю. В смысле, потом я, конечно, узнала, что родителей вы выбрали сами, то есть можно сказать, что да, постарались и добились… от этого не легче. У вас была возможность выбирать, у всех остальных на планете – нет. А чем вы заслужили эту возможность, чем заслужили быть просто тем, кто вы есть? И вы ж могли двести раз пожалеть о своём выборе, люди ведь порой меняются не к лучшему, но нет, тут вам повезло, ваши родители остались крепкой любящей семьёй, а ещё у вас свой дом, а ещё друзья, которые помогают во всех делах… Когда я была маленькой, мне б, конечно, в голову не пришло, что с моей семьёй что-то не так, потому что у всех вокруг было примерно то же самое. У кого-то и потрешовее. У всех родители либо пропадали на работе, особо не интересуясь жизнью детей, либо пили, либо вообще развелись. Мои хотя бы развелись, когда я была уже подростком, и отец не насовсем исчез с радаров, чем-то, если как следует пнуть, помогал. А у кого-то отец, например, в тюрьме сидел. Или наделал долгов и свалил в закат… Но я, знаете, как-то не любитель утешаться чужим горем. Тем более что по мере взросления узнавала и другие примеры. И это рождало гнев. Так что да, будь у меня такие родители, как ваши, я б, наверное, тоже переживала, а вдруг история изменится так, что они никогда не будут существовать. А я переживаю О СЕБЕ, о том, чтоб не стать временным парадоксом, вынужденным всю жизнь прятаться в какой-нибудь карманной вселенной. И это совершенно нормально, они тоже всегда переживали в первую очередь о себе. Если я говорю, что скучаю, то это так… изменение привычного уклада. Я ж говорила, мы с мамой часто созванивались… с кем мне ещё созваниваться-то… и обсудить многое могли из фильмов, аниме. Фигурками коллекционными обменивались. Но вот это ваше представление, что она, если вы меня не вернёте где росло, умрёт от горя – оно, короче… по своим не судите.       – А Торин как, не судит? Его-то вроде в семье любили.       Ктулха зыркнула насмешливо и проследовала к прекратившему гудение автомату.       – Так-то можно сказать, что и меня любили. Разве нет? На своём уровне. Человек любит настолько, насколько способен. Но да, у него другое, потому что гномы вообще другие. У них разводы не запрещены потому, что чо это вообще такое – развод? Чтобы гном ушёл из семьи, где уже есть ребёнок – это не знаю что должно произойти. Это не такой детоцентризм, как в нашем обществе, нет, и никакого «сохранить семью ради детей», они реально как-то сродняются через детей, типа, слияние родовых сил, то, что живёт-растёт новый гном, в котором эти родовые силы слиты, влияет… Короче, да, по-другому – потому что его родители безумно любили друг друга, и его любили, но как бы вам сказать, там свои поводы ебать себе мозг были, вы немного об этом даже знаете. Сначала зависть к Фрерину, белая, конечно, но всё же, потом проблемы с дедом, потом дракон… Да, тут у нас по-разному, потому что и не могло б быть одинаковым у обычной девушки из нашего мира и короля из мира волшебного, но поговорить нам нашлось о чём, многое он мне помог понять, а что-то я понимала и раньше, помог сформулировать. Очень это полезно вообще, когда можешь встретить своё подобие, но с некоторыми существенными отличиями. Если так внешне смотреть, ему тоже можно только завидовать, принц, первенец, красавец, искусный кузнец. А если узнать получше…       – То выяснится, что красивым его вы первая назвали, да и в плане гномьего мастерства ничего особенного?       Ктулха сердито отмахнулась.       – Не в этом дело. Ну то есть, и в этом тоже, но тут в целом такое, понимаете… несоответствие всему, что вокруг. Не настолько, как у меня, может… У меня как в мемах – «словно не свою жизнь живу». Серьёзно, мне вон сколько времени потребовалось – и разговоров с Торином, кстати, тоже – чтоб понять… Я всегда знала, что эгоистка, всегда знала, что завистлива, и что не ревнива в обычном-привычном смысле, но просто хочу для кого-то быть самой-самой, не в смысле красоты, а чего-то понадёжнее… да, потому, что для родителей я самой-самой не была, а вообще-то жить без такого чувства человеку нельзя. И только не пытайтесь сейчас спорить, вот не вам тут возражать.       – Почему не мне? По мне так вы щас куда более значимую потребность озвучили – понимание. Самым-самым мне быть реально не впёрлось, а вот чтоб меня понимали – да. И я разве спорю, что ваши родители были слишком много заняты своими отношениями и слишком мало вами? Они ведь, кажется, были вопиюще молоды? Многим людям стоило б не торопиться с детьми, а сначала в себе разобраться, мозговых тараканов повывести. Мои были постарше, да, но там другое… Чужую беду, как вы знаете, руками разведу, чужое счастье тоже, хоть и посложнее. А о любви вообще хорошо рассуждать, когда это чья-то чужая любовь. Так-то вроде бы вы в курсе, что любовь бывает такая, какой вы себе не пожелали б и сугубого счастья от неё не испытали б, только у вас это касается чаще половой любви… ну да, запирания эти ваши, будь они неладны, и прочие диспропорции сил в паре. Даже если неравные отношения удовлетворяют обе стороны, вас-то будет бесить сама схема. Ну так родительская любовь не реже бывает травмирующей, при всей своей несомненности. Щас вот всякая психология развивается и ширится, родители учатся не только не пиздить своих детей, но вообще вникать, что у них там собственно растёт, выстраивать отношения как с личностью, а не прикольной лялькой, принадлежащей им целиком и навсегда, а в моё время это ещё не очень было принято. Прежде чем придти к той идиллической картине, которая так изумляет вас сейчас, мы с родителями много лет многообразно собачились. И прежде чем стать интересным и ценным, моё творчество побывало и пустым времяпрепровождением, отвлекающим от истинных ценностей – учёбы, и ахинеей, больными излияниями и всё такое. И мои друзья только недавно были вроде бы признаны дружащими со мной искренне, а так всю дорогу я окружал себя всякими отбросами, которые в лицо улыбаются, а за спиной называют всеми теми словами, которыми называли-то, правда, родители… откуда им, казалось бы, знать, как обо мне говорят мои друзья, с ними они, что ли, говорили б? так что не рассказывайте мне, как мне повезло – по состоянию на сейчас я это знаю, а историю вопроса не знаете вы, а её из песни не выкинешь. Добрые, хорошие люди тоже ошибаются и творят херню, потому что жизнь эту живут впервые, и она порой подсовывает то, к чему не готовила, например, меня. И не на всё можно махнуть рукой, мол проехали-забыли – хотя бы потому, что это наше потерянное время. Время, когда они были моложе, здоровее, дальше от неизбежного конца всего сущего – а отношения вот у нас были так себе. Ессна, я не полностью их во всём виню, обеспечил эту ситуацию всё же я собственными золотыми лапами, но из имеющихся там и тогда вариантов я, пожалуй, реально выбрал лучшее.       Ктулха почесала под повязкой на голове, тут же раздражённо одёрнула себя.       – Да понимаю я… я же говорю, понимаю больше, чем мне бы хотелось! Как хорошо б было просто беситься на то, что вы необоснованно везучий пидор и недостаточно цените то, насколько жизнь к вам благосклонна, ещё смеете считать, что вы в чём-то несчастливы. Нет, я не могла б вас всерьёз винить за то, что вам повезло, или за то, кем вы уродились, вы ж не назло мне это сделали. Нет, злилась я за то, что вы ждали от меня такой же привязанности к обычной человеческой жизни, и более того – желали, чтоб я была довольна тем, кто я есть… Потом я поняла, что вы просто не видите этого так, как вижу я, действительно не понимаете… Как можно требовать, чтоб человек любил то, чего он не выбирал и не имел возможности выбирать, реальность со столь ограниченными возможностями? Как можно это делать, будучи имбой, живущей уже третью жизнь, имеющей такой вот корабль и соответственно – возможность рвануть в любой уголок вселенной, пережить там любые приключения, нахватать любых ништяков? Это примерно как королю требовать от крестьянина, чтоб он был счастлив своей жалкой лачуге и изнурительному труду и не смел желать большего. Да, я знаю, что вы выбрали человеческую жизнь. Даже не касаясь того, что я этого не понимаю – вы-то выбрали! Я не выбирала! И это не моя заслуга, а ваша прихоть, что вы дали мне возможность выбраться за рамки этой унылой человеческой жизни, пережить какие-то приключения, пусть и всё время бледнея на вашем блистательном фоне… так, погодите, я не закончила! И при этом, значит, вы всё равно ожидаете, что я как эдакая Эовин вот-вот скажу: хватит с меня приключений, хочу домой к маме… так ведь подобает правильным героиням? А с меня не хватит! Вы хотели знать, неужели я не скучаю, не грущу, не люблю всё то, что оставила? Ну так вот – и скучаю, и люблю! В первые дни путешествия такое спрашивать просто глупо, да, любого захватит и выйдет на первый план новизна впечатлений, но потом, постепенно, это начинает осознаваться – то, что меня со всем моим прошлым, со всем привычным разделяют отнюдь не только километры. Да, мне не хватает возможности позвонить маме и похвастаться, чему я стала свидетелем и участником, я вам говорила. Но я при этом помню, что я для мамы не единственный-ненаглядный свет в окошке, как, видимо, представляли вы, пока я вам не открыла глаза на реальность, а просто, ну, взрослая дочь. С которой можно потрепаться про книги Энн Райс, которая иногда забегает вечером за чашкой домашней стряпни, потому что так и не научилась готовить… и что? Вы полагаете, что она не сможет без всего этого жить? А если даже так – я тут при чём? Разве я виновата, что у неё нет личной жизни, нет круга друзей, с которыми она могла б болтать вместо меня? Что она только работает и заботится о старенькой бабушке, и отвлекается от этой постылой рутины книжками, аниме, фигурками… так же, как я до недавнего времени? Я взрослый человек, имеющий право строить свою жизнь как хочу даже в другом мире, а она ещё более взрослый человек, я за неё не в ответе! Я переживаю о бабушке. Она старенькая и здоровье у неё так себе. Но можно ли сказать, что мы близки? Не знаю. Она растила меня, с ней на даче прошли самые счастливые дни моего детства. Но отношение бабушки – оно же… слепое, понимаете? Просто любовь к внучке как внучке, вообще без внимания, какая там эта внучка, чего она хочет, к чему стремится. Люди её времени в любви и заботе были проще – кормить и одевать, допустим, ещё уроки проверить, всё. Что ей мои мечты и чувства, чо смеяться-то? Чем меньше бабушка знает, тем меньше разочарована. Раюша жива-здорова, как-то там работает, переползает из одного дня в следующий – и ладненько. Так что да, в какой-то мере я люблю и их, и свой дом, и меня иногда охватывает ностальгическое чувство по местам, где мы гуляли с Ритой и Сусанной, я думаю, например, выпал ли там уже снег… потом вспоминаю, что вопрос бессмысленный, а иногда мы ж гуляли с другими собачниками, и я думаю, что скучаю по ним, что посмотрела б на взаимодействия Сусанны с Вегардом, она сначала так забавно на него агрилась… И что? Основание это захныкать и попроситься назад? Как вы догадываетесь, нет. Как и все эти трудности и риски… Да, вы правы, что нам сложно понять друг друга. Хорошо б уже хотя бы себя понять. Например, вот эти мои раздражённые слова вам, что вы могли б больше ценить то, что имеете, могли б что-то сделать… я понимаю, почему так сказала. Ведь казалось бы, тут же рядом я удивлялась тому, что именно цените, собираетесь вернуться к земной жизни… Потому что сама считаю, что глупо завидовать даже… вот такому. Тому, что у вас есть вот эта возвышенная благородная грусть о преходящести и бренности – чтоб её испытывать, надо быть вами или каким-нибудь эльфом, у человека так не получится, выйдет натужно и фальшиво. Вы, правда, тоже тысяч лет пока не прожили, но хоть шансы к тому у вас есть. И естественно, всё то, что вы говорили – что моя зависть, моё недовольство это пустое, что мне не нужно стремиться стать кем-то другим, не собой, нужно любить-ценить себя такую, как есть, пролетало мимо меня, пока вот недавно, когда я рассказывала Торину о нашем творчестве, о том, как мне хотелось, чтоб вы что-то у меня похвалили, сказали, что вот это не просто приемлемо, сойдёт, а прямо круто, великолепно, то есть, мы вроде совсем не о том говорили… он в какой-то момент улыбнулся и сказал: «Ты не получишь того, чего ищешь, потому что на самом деле он относится к тебе лучше, чем ты сама к себе относишься». Вот эту мысль надо обдумать…       А вечером опять грянуло – со стороны, с которой в принципе-то можно было ожидать, но не так скоро, не в такой форме. Наш медленный связной ещё кое-чего сообщил, ни капли не удивившего, ни капли не обрадовавшего – там, у завода, сил английских, может, и немало, но и как будто не больше, чем где-либо ещё, зато вот именно туда доставил Старскрим для ремонта собрата, то есть там теперь аж три десептикона, и надеяться, что один из них не в боевой кондиции, можно, но осторожно – Старскрим умелый и в этом плане бывалый, мог успеть починить. По крайней мере, достаточно, чтоб Тандеркрекер мог поквитаться с противными козявками, не особо напрягаясь. Олала. Саурон перетёр это всё с теми, кто на тот момент был поблизости и готов к обсуждению, и изрёк идею: без диверсии изнутри тут ещё более не обойдёшься, чем раньше, нужно хотя бы как можно точнее разведать обстановку внутри, в идеале как-то, коли возможно, заблокировать десептиконам возможность быстро выбраться и навалять нашим, совсем в идеале найти способ вывести людей. Вот если это получится, тогда можно и жахнуть по заводику из бортовых орудий ТАРДИС, а до тех пор ТАРДИС лучше держаться от этого места на расстоянии больше радиуса действия телепатического поля, то есть, если кто не понял, диверсант на сей раз предполагается исключительно из местных. То есть, ещё конкретнее – отстёгиваешь, Автор, колечко от браслетика и отдаёшь Изабелле. И вот по этому поводу, когда услышал, Уоллес излил во все случившиеся поблизости уши всю подходящую лексику родного языка, не то чтоб непечатную, она тут вся непечатная за неимением печати, но экспрессивную определённо. Мы, опять же, подоспели к разгару, когда от накала эмоций давно уж дрожали закрывающие окна полотнища и вяли уши у горгулий там, где полотнища были сняты. К чести Уоллесовой, сперва он изо всех сил держал себя в руках, пытался обращаться к аргументам, типа он реально лояльно относился к обычаям иноземцев, но не надо их на местных-то распространять, у нас не все мужики под опекой Автора, чтоб поручать такую миссию хрупкой слабой деве, Саурон на это отвечал, что про хрупкость и слабость девы, спутавшейся с главарём мятежников и оказавшей ему, кстати, существенную помощь, а теперь в операционной в гниющей требухе копающейся, кое-кто б тут даже не заикался, он же достаточно хорошо изучил тех, с кем имеет дело, чтоб быть уверенным в том, кого он на такое дело готов послать. Эту стадию мы, как было сказано, пропустили. К тому времени, как препожаловали мы, у Уоллеса уже вызрело ощущение, что Саурон издевается лично над ним, по крайней мере, фразу, что это ему, Саурону, решать, кому вручать кольцо, он иначе явно не воспринял.       – А, так вот в чём дело, вот каков твой настоящий мотив! Заполучить её душу! Не думаешь ведь ты, что я ничего не слышал о том, что такое это кольцо, что оно делает с тем, кто его носит?       Тут мне прямо интересно стало. Ну, слышать он мог от Ктулхи или Торина… Так и что кольцо делает, на единственном наглядно известном ему примере меня? Мне вот кажется, даже наш дикий марафон абдоминальной хирургии сходства с Горлумом мне не добавил, а у этого чо, иное мнение? Ктулха сочла нужным заметить, что влияние кольца определяется и регулируется его хозяином, а ему здесь и сейчас пакостить нужды нет, Уоллес, кажется, и внимания не обратил ни на её слова, ни на наше появление вообще.       – Ты столь мало веришь в её моральную стойкость и добродетельность? – продолжал глумиться Саурон, - должно быть, на основании того, что она женщина, существо второсортное и греховное со времён эдемских?       – Я не сомневаюсь, что ты уже продумал, как завлечь её в свои сети, падшее отродье! Да и меня заодно, ведь если я соглашусь, что свобода Шотландии стоит погибели христианской души – не погибла ли и моя следом?       – Скажи-ка, зачем мне нужна твоя душа, Уильям Уоллес? Пусть она остаётся при тебе, чтоб бог, в которого ты веришь, имел возможность сделать тебя тем, кем тебя видит это отважное и благородное создание, которое имеет силу снять корону повелителя тьмы!       – Для чего сейчас эти слова, лорд Гортхауэр? Известно, ты лжец и отец лжи, какими б именами ты ни назывался!       – Мой господин… - попыталась встрять Изабелла.       – Можешь спросить у Автора, испытывает ли он боль сейчас или испытывал до сих пор от моих слов. Из всех присутствующих лгал при нём именно ты.       – Лорд Гортхауэр… - вторично попыталась вклиниться принцесса. Тот шевельнул рукой в мягком упреждающем жесте.       – И я вполне честен, когда говорю, что я решаю, кому вручать это кольцо и каким определять его влияние. И что менее всего собираюсь в этом считаться с тобой. Тебе должно быть довольно соображений разумности, которым я никогда не изменял – Изабелла отважна, умна, осторожна, она не ограничена незнанием языков, и если в силе физической тебе уступает, то в силе моральной, смею полагать, ты уступаешь ей. Качественную разведку в тылу врага она обеспечит нам определённо, склонен полагать, что обеспечит также и лишение врага его преимущества, путём освобождения заложников. Что тебе за дело, если у меня есть некие свои резоны в этом выборе?       Уоллес аж пошатнулся и хватанул ртом воздух.       – Мне, МНЕ что за дело? не много ли ты взял на себя, отродье тьмы? Мы приняли вас, чужаков, по-дружески, я прислушивался к твоим советам несмотря на то, что не видел тебя держащим в руках меч, если б ты сразу выставил такое условие своей помощи…       – То что же – ты отказался б? а что же не так с этим условием?       – Я и сейчас не намерен позволять тебе задуманное!       Саурон наклонился вперёд, опираясь руками о столешницу – на какой-то момент показалось, что он сейчас выступит за грань поверхности «зеркала», что чёрные змеи его волос полоснут по настоящей столешнице, здесь:       – Вот как, и как же? И на каком, позволь узнать, основании? Разве эта женщина принадлежит тебе, разве ты можешь распоряжаться ею как супруг? Или хотя бы она из твоего народа?       – Мой господин, - Изабелле удалось всё же вклиниться в паузу, образованную онемением Уоллеса (ну, аргумент-то по ситуации в принципе железный, крыть не вдруг-то найдёшь, чем), - почему вы так уверены, что столь недолгое соприкосновение с этой вещью успеет нанести мне непоправимый вред?       – Ага, хороший вопрос, - прошипела Ктулха, - щас ответы послушаем. Очень их не хватало, когда я некоторому тут хмырю всё то же самое говорила!       – Ну так уж если говорить, - аналогичным шёпотом ответил я, - мы на тот момент с Сауроном знакомы ещё не были, а все имеющиеся рекомендации говорили, что таких знакомств лучше и не сводить…       Слова давались Уоллесу, кажется, тяжело, словно сквозь физическую боль:       – Моя дорогая леди, вам непросто было осознать открытое жестокосердие Эдуарда, к коварству же под маской любезности вы не готовы вовсе. Мой долг не допустить, чтоб вы стали его жертвой. Я поклялся защищать вас и слова своего не нарушу.       – Не забывай однако же и о других данных словах, - мурлыкнул Саурон, - прежде всего тебе, кажется, нужна победа над англичанами?       – И ради этой победы я должен принести в жертву леди Изабеллу, к этому ты надеешься меня подвести?       – А, так всё-таки она дорога тебе? Может быть, ей ты тогда об этом и скажешь? Не трать слова на меня, найди их, хоть жалкую горсть, в оплату хоть части того, что черпал полными пригоршнями! Ты пытался стать тем, кто не отдаёт, не уступает жизненно необходимое – у тебя ещё есть возможность стать таковым. Или признать, что тебе привычнее и безопаснее на черепках разбитых надежд, потому что ты боишься, что ничто другое не сможет питать твой гнев, а без этого ты как воин полное ничто. Полагаешь ты, что я намерен поработить разум леди Изабеллы – мне плевать на это, но пока что, ты должен признать, она действует по своей воле, и если ты хочешь, чтоб ради тебя она отказалась от величайшей чести и славы – ты тоже должен от чего-то ради этого отказаться.       На что я не самый быстро соображающий кадр, но даже я понял, к чему Саурон клонит, Ктулха поняла тем более.       – Что-то не мне одной кажется, лорд Гортхауэр, что вы всё активнее лезете не в своё дело! Пытаться заставить кого-то разобраться в отношениях с помощью шантажа – это просто блеск идея, как говорится, а можно мне другого семейного психолога?       Я хотел буркнуть, что слово «семейный» тут не в кассу, семья у Изабеллы с другим морально незрелым субъектом, но решил не давать такого нового рискованного поворота дискуссии. А Саурон просто довольно улыбнулся, откидываясь в кресле и подцепив традиционный бокал с вином.       – Я, леди Раиса, сам решаю, что моё дело, а что не моё, и вы никак не можете этого изменить. Осуждать мои методы тоже бессмысленно, мне подходят любые, которые я нахожу действенными, а шантаж работал во все времена, если не в чём-то ином, то в отношениях определённо. Разве выдвижение каких-либо условий влюблённым-сватающимся не стоит на грани того же? Какой-нибудь король устраивает состязание за руку своей дочери – либо ты побеждаешь в этом состязании, либо уходишь ни с чем, а девица выходит за другого. От иноверцев требуют принять нужную религию, иначе опять же следует проститься со всеми надеждами. Не я завёл эту традицию, я лишь успешно в неё встроился.       Тем временем Изабелла, воспользовавшись тем, что внимание Саурона отвлеклось на новых собеседников, что-то тихо и настойчиво зашептала Уоллесу и вывела его прочь.       – Не моё вовсе это дело – человеческие отношения, - подал голос присутствующий тут же (выгребал золу из камина) Пик, - однако вы ведь не правы, лорд Гортхауэр. Вы этой девице не отец, чтоб выдвигать условия о ней, отец-то отдал её другому, а браки у людей заключаются теперь до конца жизни. Или вы склоняете господина Уоллеса к такой дерзости, как убить её супруга, наследника английского трона? Ведь и просто признаться в чувствах к принцессе для бедного, незнатного мужчины – уже великая дерзость…       Давайте посмотрим, хмыкнул я про себя, значимы ли такие соображения для Саурона. Он что-то с той поры, как мы сюда попали, только и делает, что удивляет своими реакциями.       – А победа любит дерзких, дорогой Пик. И я люблю дерзких. Давным-давно я был свидетелем одной истории, которую часто вспоминаю сейчас. Некий простой смертный юноша полюбил прекрасную принцессу. Он был повыше происхождением, этот юноша, чем Уильям Уоллес, но всё же он был только человеком, а в девице текла божественная кровь. Было безумием не просто признаться в этих чувствах, но и пожелать девицу себе в жёны, и согласие её семьи не далось им легко. Было ли исполнение выдвинутого условия – отправиться в цитадель владыки тьмы – более безумным, чем само признание, перед собой и всем миром, в этой любви? И было ли такое условие, любезная Раиса, менее похоже на шантаж, чем то, о чём говорю сейчас я? Любовь – это всегда дерзость. Любовь – это отринуть все соображения фальшивой разумности вроде «кто я и кто она» и принести свою страсть открыто, с гордо поднятой головой. И тогда сиянием своей несокрушимой силы она ослепит и того, кто привык к свету величайших драгоценностей из когда-либо сотворённых…