Храбрые сердца, дурные головы

      Как, наверное, уже очевидно, расстояние, которое может преодолеть горгулья, варьирует по сезонам. Осенью темнеет раньше, светает позже, соответственно пролететь можно больше. Конечно, на дальние перелёты лучше отваживаться, если точно оцениваешь расстояние и направление, свои силы тоже. Горгульи крайне выносливы, но не до беспредела ж, погода, температура воздуха, скорость и направление ветра тут тоже значимы, пусть и меньше, чем для человеческой авиации. Если придётся экстренно снижаться и искать, где заснуть ещё на несколько часов – может, лучше не рисковать, а дождаться нас, прибудем после заката и заберём после оттаивания? Обсуждали мы это, конечно, не с Ор, а с ребятами, оставшимися её стеречь. Ну, что могла решить Ор, мы так и не узнали, заката не увидела ни она, ни её защитники. Все они, кроме двоих, лежали мёртвыми вокруг каменных обломков, а те двое рвали на себе волосы – казалось, не так далеко, не так надолго отлучились они, чтоб послать сообщение… Ну, рапорты о текущей ситуации реально дело важное, без своевременно поданной инфы принимать решения и планировать планы сложно. Да и будто б вы двое тут как раз в корне переломили б ситуацию! Судя по пейзажу, тут был конный отряд, достаточно большой, чтоб окружить и перебить всех.       – Это Дэн Свирепый, точно, кто больше! Его видели перед рассветом, в него, дьявола, стреляй не стреляй – у него доспех старый, без олова. Не стал менять – не то ему тот доспех сам король жаловал, не то какой-то великий поп освятил. Ну и люди его за ним же вслед… Что только время потратили коней заседлать, ну и вот давай наших-то по лесу гонять… Ушли б глубже – оторвались бы, поди, где им тут на лошадях-то по кушарям. Да как бросишь? Ну думали, отстали англичашки, тут-то не найдут…       Тут тот случай, когда даже Ктулха согласится, что ночной лес страшен. Чотенько на нужной полянке материализоваться мы даже не надеялись, но попали максимально близко, насколько возможно, бледный огонёк света из приоткрытых дверей, где дежурил в ожидании нас Торин, отсюда даже виднелся. Так вот ножками это расстояние страшнее, чем зрительно, даже с фонарями, даже со всем безудержным оптимизмом Стивена, которого ваще не смущало, что мест этих он вообще-то не знает. Не переломали ноги мы преимущественно потому, что кое-где приходилось пробираться под низко нависающими, сплетающимися ветками практически ползком. Сусанне-то, которая взяла на себя роль гида (даром что места знает ещё более никак, чем Стивен, чисто способна понять задачу «идём к ближайшим живым людям»), норм, а что у неуклюжих двуногих сложности… Но чем ближе подходили, тем беспокойнее себя вела – чуяла кровь, теперь прятала морду в ногах Ктулхи.       – А что же, кудесники, можно ж как-то его тово… склеить да оживить обратно? Нет? Ну и то верно, Ника-то вон теперь… не склеишь, не оживишь. Да, всех нас смерть находит, иной раз, вишь, равно, что горгулью, что человека.       Ночной ноябрьский лес чёрен. Не та, конечно, чернота, что ткалась на таинственном камне и теперь будет сниться английским солдатам в кошмарах, обыденная, оттого не менее злая. Снег пока не лёг, днями хоть небольшой, но плюс бывает, если за ночь что и выпало, тает. Чёрные стволы, чёрное беззвёздное небо, чёрная земля и кровь на ней тоже черна. Всё, что выделяется – бледная кожа покойников там, где она не залита кровью, не перепачкана землёй, серые каменные обломки да далёкая звёздочка света нашего корабля. Но может, и хорошо, что ночная тьма скрывает, скрадывает кошмарность картины, и даже есть некое ощущение нереальности, но слабое, нестойкое, не такое, как было на озере… После этого слишком много уже всякого было, что приучало, адаптировало так или иначе к мысли: да, это не манекены, не какая-то бутафория, это действительно трупы, в которые превратились когда-то живые люди, это вот такое одни люди проделывают с другими, зачастую походя и обыденно. За годы человеческой жизни в мирном, со всеми оговорками, времени успеваешь о таких вещах забыть, и даже вспомнив, по крайней мере, всё наиболее значимое от Акатена до Йитта, обратно к этому так запросто не привыкнешь.       – Казалось бы, сила-то такая – нечеловеческая, а эвона… расколотили, звери… - мужик отвернулся, настойчиво казалось, скрывая слёзы. Я смотрел на каменные обломки и пытался уложить в голове, что вот это – Ор. То, что от неё осталось. Черты узнаваемы, да – вот у наполовину вывороченного трухлявого пня отколотая голова, у головы крупный, похожий на клюв нос Ор, распахнутые широко расставленные глаза Ор, и волосы тоже её волнистой шапочкой, только каменные. А там, где заканчивалось некое подобие кадыка – ну или пеликаньего мешка – кошмарный зазубренный скол. Вот её нога… правая, левая разбита на более мелкие фрагменты… лежит на трупе этого самого Ника, залитом кровью практически полностью, по самым скромным оценкам штук пять проникающих ранений, это не считая отсечённой правой руки, которая, всё ещё сжимающая меч, вон она… У разбитых окаменевших горгулий не течёт кровь, в сколах только чёрный песок…       Думать, как переживёт эту новость Рок, не хотелось совершенно. Они давно не теряли никого из своих, с той поры, как поселились в Крукстоне. А в прошлом потеряли многих, слишком многих. Две сотни горгулий забрал Капитан из трёх деревень, и семеро умерли ещё на борту, ещё 15 – в первые дни и месяцы по прибытии сюда, слишком серьёзны были повреждения. А сейчас тут трое, рождённых в прежнем мире – Клифф, Рок и Пик, да двое ещё живы далеко на севере, лорд Крок даже предлагал позвать их и их молодёжь тоже сюда, да путь этот за одну ночь не пролетишь, а дневать где-то в пути слишком уж страшно. Не одного так, найденного в лесу, разбили люди, видимо, не знающие, что эти статуи живые, думающие, что это памятники языческих времён, только и ждущие их христианского рвения… а иногда и знающие. И частично у этих людей даже есть оправдание – если они чото слышали о плачущих ангелах и не очень уверенно отличают одно от другого. Это мы знаем, что горгульи совсем другое дело и они хорошие, а если ты один из всей семьи уцелел, когда дом окружили крылатые серые фигуры, потому что в панике забился в печь, туда серые когтистые руки просто не дотянулись – наверное, будешь разбивать все статуи просто на всякий случай. Рассказывала Рок такую историю из жизни северной родни – 10летний мальчик какую-нибудь кувалду, конечно, не поднимет, зато способен столкнуть статую на камни и для верности как следует потюкать небольшой киркой. Убил так двоих, убил бы, может, и больше, но его схватили люди – потому что третьей его жертвой стал христианский миссионер, осмелившийся заявить, что крылатые создания это добро. Ну, правда, христианство в той деревне с пробуксовками приживалось, по сути можно сказать, что так и не прижилось, большинство тех людей погибли так или иначе… Много Рок рассказала занятных историй. Например, жили две семьи, очень дружных между собой, обе охранялись горгульями – по двое их было, молодые пары. А потом семьи поссорились, крепко, смертно. И два брата из одной семьи не придумали ничего лучше, как днём пробраться и уничтожить горгулий враждебной семьи. Ну, правда, когда узнавшие о том горгульи потребовали выдачи виновных, семья согласилась – оказалось, стоило подумать, что горгульи-то их враждой не прониклись, а столкнуться с местью крылатых гигантов тут не готов никто. Остальные убедили, что о планах братьев не знали, мир был восстановлен. А потом, лет, может, пять спустя, пришли порядки наводить очередные христиане, и вот та семья, у которой горгулий убили, сболтнула, где тут живут чудовища и как их можно уничтожить. Ни себе, ни людям, так сказать. В отколотой руке Ор пушка с серым оловом. Что с ней делать? Сейчас понятно – забрать с собой, а дальше? Разжать каменные пальцы невозможно. У Рок есть история и по этой теме – лет сто или немногим более назад это было, северо-восточнее этих мест. Когда замок окружили враги (а замок там был одно название, ни крепостного рва, ни стены достойной, с орудиями, просто каменное строение с парой башен) – пока мужчины бились снаружи, один из горгулий внутри убеждал женщин на всякий случай спуститься вниз, в подземную часть, там легче будет их защитить, если враг прорвётся. Как же прав он был… В тот момент, когда он уводил молодую сестру хозяина, враги сбили специальный щит с окна, намереваясь таким образом проникнуть внутрь. Горгулья обратился в камень – держа девицу за плечи. Вырваться из каменных объятий невозможно – да и много ль было б в том смысла? Так и погибли они вместе – девица и последний из братьев Рок. Иногда думается – может, правы те, кто ещё во времена клановых войн прошлого предлагал плюнуть на всё, уйти в горы, в самые труднодоступные для людей места, и после разорения Крукстона Рок голосовала за этот вариант, но к определённости не пришли. А теперь опять же куда уйдёшь, раз девочки живы и Мойра вернулась в замок…       Больше рвала и метала, однако же, не Рок. А Уоллес.       – Звери! Низкие грязные отродья! Они убили её спящей, беспомощной! Дэн Свирепый, говорите? Что ж, если Грей будет держать свои обещания, к нему у меня претензий нет, но этого негодяя пусть даже не пытается укрывать, я порублю его на столько кусков, на сколько он разбил бедную Ор!       – Не напутал ли ты что-то, Уильям Уоллес? – прорычала Рок, - это моё дитя, это мой долг – отомстить за неё! Чудовища, скоты… А мы-то их щадили, мы-то беспокоились о том, чтоб было поменьше жертв! Больше никакой пощады…       Уоллес опустил взгляд.       – Простите, леди, не хотел оскорбить вас пренебрежением к вашему праву… А всё же буду настаивать на том, чтоб вы не отказывали мне в моём праве. Вам Ор дитя, мне же мой солдат, сражавшийся доблестно и павший не в честном бою, а убитый подло. Быть может, горе моё, гнев мой меньше вашего – но и моё человеческое тело меньше, и не выдержит этой ярости, не излив её на голову негодяя!       В общем, странно ли, что мы напились? Долго держались, но вот наступает такой момент, когда всё… Слишком много было потерь за короткий срок. Да, война именно такова, как ни старайся вести её максимально спортивными методами – вот, большинство английских солдат, очнувшись от транквилизатора, уползли в сторону Чиллингема, аккуратно разминувшись с отпущенными Моррисоновыми людьми, отправившимися на воссоединение с немногими оставшимися своими в лес, к телеграфной точке, ждать дальнейших распоряжений, но были и вот настоящие схватки, с кровопролитием, со смертями. Потому что не всем хватило пушек, не все и поняли, как с ними обращаться, а у этого свирепого Дэна нормальный доспех, который у него не было резонов менять на ту китайскую подделку, в которой тут рассекает сирый люд, и распоряжение Грея отступать в лучшем случае сейчас до оставшихся отрядов и дошло, большинство-то отступали сами, без распоряжений, а на тот момент его ещё и быть не могло. И просто – как и сказал Уоллес, мы и так вырвали у смерти слишком многих, но мы не вправе рассчитывать, что сможем оставить её вовсе без законной жатвы. Свобода Шотландии стоит дорого, это не то, что можно получить даром. Но гибель Ор выбила из колеи и его – она была от и до неправильной. Неправильно, когда девы становятся воинами – пусть даже это девы не человеческие, и их сила превосходит разумение. Неправильно, когда солнце, податель блага для всего живого, кого-то делает беспомощным против злого умысла. Неправильно, что эти отважные ребята не сумели защитить соратника, который до этого столько сделал для их защиты, даже ценой своей жизни не сумели. Они не должны были умирать так… Поэтому не хочется верить, хочется спорить – о, если б возможно было спорить со смертью, которая уже свершилась! – хочется выхватить их у смерти, вытребовать, чтоб уж если погибли – то не так, не так, чтоб враг (тот, кому повезёт уцелеть) вспоминал их не с усмешкой гордости за свой успех, как, должно быть, сейчас, а бледнея и крестясь…       Собрались, стоит сказать, стихийно, то есть прямо цели-то не ставили. Просто отправившись на обход несколько раньше обычного, обнаружил в палате нетяжёлых бочку вина. Натурально бочку, блядь, чуть меньше меня высотой, не знаю, то есть, какой вместимости, я местную систему мер осваивать и не пытался, все инструкции для аборигенов были в ключе «на ложку этого должна приходиться плошка этого», короче, бочки из погребов Средиземья были, конечно, больше, но и это вполне себе дура. Прошу отдать мне должное, первым моим вопросом было, КАК. Ну, если коротко – с помощью более здоровых товарищей и с подключением смекалки, какую-то систему рычагов они помимо пандусов для неё придумали. Когда очень надо, коллективная соображаловка чудеса творит. Ок, второй вопрос – нахуя. Вы вот это всё собрались вылакать, серьёзно? Ну понятно же, не в один присест. Как раз вот создать запас, чтоб ребят туда-сюда постоянно не гонять. Братва была, в общем, очень расстроена, что не успели, как собирались, сныкать бочку в углу за туалетом, тайник лучше не придумаешь, я ж туда сроду не совался, щас вот генеральную уборку сделали – значит, и ещё недели две никто лишний не сунется. Ага, то есть вы догадывались, что в восторг я от подобного поворота не приду? Я, блядь, закрывал глаза на пьянство в госпитале, но берега-то терять не надо! Мне невозмутимо предложили угоститься. Из другого угла возразили, что Француза поить – только добро переводить, что они там у себя во Франции, этого вина не упились ещё? А нам, так сказать, надо пользоваться, пока есть. Вино для крестьян продукт непривычный, с виноградниками в этих широтах как-то туго. В захвате каких-нибудь замков господские закрома это отдельный приятный бонус, там вообще есть чем поживиться, но больше всего ценили мясо и вино. Кроковские погреба в этом плане печаль, кроме вина и взять-то нечего, крукстонцы, ясное дело, пополнили запасы как могли, а могли немного, потом из других деревень подвезли того-сего – зерна, крупы в основном, ну сколько-то сыра, на том спасибо. Теперь, когда можно в передвижениях не таиться от лорда, поди, будет добрая баранина. А пока вот ходят парни в лес стрелять дичь, с той дичи кухарка похлёбки варит, всё с одной приправой – нудежом Француза про паразитов и болячки всякие. Такой человек гнилой – сам не жрёт и другим аппетит портит. Я маякнул сунувшейся вслед за мной Изабелле, чтоб метнулась за Уоллесом, а то я чот не вывожу уже тут. Вместе с Уоллесом притащился и Стивен – как не поглядеть, чо там такое стряслось. А за ними, по один, по двое, ещё человек 10 из здоровых, любопытных. По итогам непродолжительных, но жарких дебатов – я не всё звучавшее зафиксировал-осознал, я глухой, в таком базар-вокзале особенно – сошлись на том, что алкоголь господь даровал людям для того, чтоб он помогал им радоваться в радости и скорбеть в беде, ценить дар этот следует как подобает. И сейчас есть повод каждому тут сего святого дара причаститься, помянуть павших товарищей дело богоугодное. Я выразил сомнения в уместности и своевременности нажиралова, в текущей-то неспокойной обстановке. Мне ответили, что нет тут права голоса у сопляка, не державшего в руках ни меча, ни кубка. Ну кстати и никого из друзей-родственников тут не схоронившего. Уоллес вклинился в качестве арбитра, заявив в одну сторону, что тут все знают о жизни Француза ровно то, что он рассказал, а рассказал немногое. Откуда мы знаем, скольких он потерял в той земле, из которой прибыл. Да и кстати, вы родную землю топчете, за неё сражаетесь, а Француз за вашу. А в другую – мою – сказал, что я тоже не наблюдал их всю историю их восстания, придётся просто на слово поверить, что ни разу ещё враг их в подпитии с удачными для себя результатами не заставал, наоборот вот было раз, поторопился английский отряд возрадоваться, что занял деревеньку так легко, ну так следует усвоить, что неча крепкого шотландского мужика с английской бледной поганкой равнять. Эндрю МакМиллан может пиздюля раздавать, не прерывая возлияний, в таком состоянии даже опаснее. Короче не сцы, Автор, не происходит тут ничего такого, чего б до тебя кучу раз не происходило. Был порыв метнуться в ТАРДИС и выйти оттуда только уже оценить все масштабы пиздеца, наблюдать разгул вакханалии вживую, изнутри процесса желания не было. Как я уже говорил, добродетель ответственности у меня на минималках, всё вот тут обустроенное и все достигнутые успехи мне дороги не настолько, чтоб торчать в компании малознакомых пьяных мужиков, которых удержать от каких-либо выходок всё равно не смогу. Куда там, даже слинять втихую не дали. Мне что же, принять участие в поминовении, поднять кубок да толкнуть пафосную речугу, воспевая доблесть павших и призывая в свидетели предков, что не забуду, отомщу, не хочется? Попробуй тут сказать «нет». Просто сразу скажу, не только у меня не получилось. Довольно скоро суровую мужскую пьянку разбавило женское лицо – Ктулха пришла от Торина разыскивать Уоллеса по какому-то рабочему вопросу, Уоллес сказал, что с ней щас пойти не может, но не в тоне «брысь, всё потом», а типа можем прояснить этот вопрос прямо тут, усадил её рядом и минут 10 они о чём-то бурно перетирали, я не слышал, мне тут новоприбывшие колупали мозг по вопросу, староприбывшими уже мал-мало прояснённому – чёрной магией я тут умирающих исцеляю или как, и почему с некоторыми не получилось. Расспрашивали притом не с враждебностью, а с таким прямо детским интересом, как там чо у магов устроено. Ну, новоприбывшие звание нетривиальных ребят заслуживали уже начиная с того, что были англичанами. Об этом так-то уже было говорено, что жертвами режима нынче не сугубо по признаку национальности становятся. Удивляться стоило скорее тому, что среди вызволенной с завода публики англичан только двое нашлось. Зато вот, оба предпочли отправиться с нами – конечно, понятно, что у них были сомнения, насколько они придутся ко двору у Моррисоновых ребят, но у меня возникло подозрение, что как минимум для одного дополнительным аргументом явилась Ктулха. Только подозрение, подчёркиваю. Я по-прежнему отношенческий тормоз, очень плохо разбирающийся в том, что не сказано прямым текстом. Но очень уж выразительно он на неё зыркал. В смысле, тут самое время вспомнить, как важно для рыцаря найти себе прекрасную даму, которой посвящать подвиги и все души прекрасные порывы, вот жизнь наконец и компенсировала сэру Норберту Аллену из Ланкашира досадный вакуум в этой области. Тому совершенно не мешало то, что ронять платочек с балкона Ктулха досель не собиралась и впредь вряд ли соберётся – в краях, где сэра Норберта 20 лет назад угораздило появиться на свет, по сию пору был популярен фольклор, рвущий патриархальный шаблон в клочья. Начиная с того, что его замок (замок – это, конечно, громко сказано, по сути одна сторожевая башня с примыкающим к ней одноэтажным строением, но во времена её постройки замки преимущественно такими и были… зато строили сразу из камня, между прочим!) называется Приют святой Марии. Имеется в виду не та, которая Богоматерь, и не та, которая Магдалина, вроде и не та, что сестра Лазаря. В христианстве Марий на все случаи жизни хватит. Суть в том, что приплыла Мария к этому с виду не очень гостеприимному берегу, построила башню (да, сама, а чо?) и она-то да, оружие в руках держала в основном для того, чтоб с благословением вручить свежехристианизированным местным королькам для святой борьбы с корольками пока ещё языческими, но из её крестников более выделилась и осталась в народной памяти одна королева… Вообще-то необычные имена я запоминаю как раз лучше, чем заурядные – если девушку зовут Гюльчатай Кильдыкбердыева, больше шансов, что я это запомню, чем если её зовут, к примеру, Олеся Семёнова. А если Наталья – ваще практически без шансов, Наталья это примерно то же, что Елена и Ольга. Да, мне тяжело живётся – преобладают-то в наших широтах в основном Елены и Ольги, которые к тому же Александровны и Николаевны, что тоже практически одно и то же… Так вот, по идее должен был запомнить, но это сложно, когда со всех сторон стоит галдёж, собеседник на своей волне, перескакивает с одного на другое (ему-то чо, он-то не запутается) и героинь там ещё штук 5 с плюс-минус похожими именами, Вальпурга, Манбурга, Ангмарга? А не, Ангмар это чото из предыдущего приключения… В общем, эта королева, которая крестница, после того, как её муж и сын пали от руки какого-то языческого короля, в следующем столкновении надрала ему задницу лично. То есть, не задницу, нет, приличная всётки женщина и королева. Просто башку мечом срубила вот так одним махом. И войско его было разбито и позорно бежало. А потом к её дочери посватался какой-то другой языческий хер. Мать готова была на этот брак согласиться – при условии, что жених примет христианство. Тот вроде как обещал, но солгал. Короче, плохо он окончил свои дни… Была ещё одна девица, обещанная в жёны некоему языческому не королю вроде, вождю более среднего звена, суть в том, что замуж она вообще не желала, намерена была посвятить себя богу, для чего, по нехватке в округе специальных обителей, удалилась в эту самую обросшую к тому времени почтением христианизированного народа башню. Отвергнутый жених, мал-мало выхуев после такого поворота, попытался принудить чудачку к подобающему поведению, и на пороге башни наглеца поразило молнией с небес, а дева жила там вплоть до своей блаженной кончины, исцеляла раненых христианских воинов, обращала в христианство кающихся язычников, построила церковь… ну да, сама, а чо? И когда морем приплыли ещё какие-то язычники, чтоб эту церковь осквернить и разрушить, а заодно истребить всех христиан на этой земле – потопила все корабли одним мановением руки. Потом на эту церковь покушались уже сухопутные силы, и уже другая святая дева обороняла её с оружием в руках три дня и три ночи. Оборонила, кстати. Потом ещё собрала войско и малость увеличила христианский сектор карты. В общем, местночтимых святых мужеска пола тоже хватало, но с особым увлечением народ сочинял легенды о подвигах вот этих эпичных дев и их посмертных явлениях кому-либо. Ну да, толку говорить, что Ктулха имеет в себе маловато христианских черт, он это по идее как-то и сам мог заметить. Факт, что увидеть воочию деву с мечом юного Норберта ооочень впечатлило.       История Норберта Аллена была незамысловата и печальна: во времена тех древних героических дев Приют святой Марии был важным форпостом, но с той поры, как воинственные язычники перестали переть и сушей и морем, важность эта пошла на убыль, и теперь Аллены влачили довольно жалкое существование, имея под собой только одну деревню, так что даже на хорошую лошадь средств у юного Норберта не нашлось. Но так или иначе, схоронив почившего батюшку, он отправился в далёкие края на войну с злокозненными мятежниками, в надежде заработать помимо ратной славы и немного денег. А когда вернулся – обнаружил, что он теперь обыкновенный средневековый бомж. На месте его маленьких сирых владений споро и энергично возводилась десептиконская верфь, они, видите ли, сочли это место достаточно удобным, а эту мешавшуюся убогую халупу снесли нафиг. Крестьяне ближайшей деревеньки были организованы на строительные работы – не всё ж Тандеркрекеру надрываться, он и не по части всякой мелкой работы, да и вообще дальше ебашить на этой верфи всё равно людишкам. О том, что тут какие-то Аллены жили, Эдуард, разумеется, и не вспомнил. Норберт пошёл искать правды у непосредственного сюзерена, но лорд Амаундернесс хоть и был в разы богаче, был стар, нездоров и трусоват, бычить за обиженного вассала на самого короля желанья не изъявил, хоть король, получается, и об него ноги вытер, через его голову распорядившись территориями. Предложил вернуться на войну и там убиться может, доблесть и удача даруют куда больше отнятого, король нынче любит заменять шотландских лордов английскими. Норберту и так на этой войне немного потрепали его юношеские идеалы, вживую всё немного иначе, чем в балладах о его героическом прадеде, сражавшемся бок о бок с отцом лорда Амаундернесса, а тут ещё вот это всё. Вот так как-то и получилось, что он с ещё парочкой таких же хилых соседей, которым соседство десептиконов уже сейчас не нравилось, попёр для начала на собственного действующего не по понятиям сюзерена, а дальше объяснять не надо – соседям тем повезло, они пали в неравном бою, чтоб стать однажды героями новых баллад, а тех, кого захватили живыми, к их огромному удивлению вешать не стали. Зачем, если есть применение получше? Простых бойцов раскидали по рудникам и каменоломням, а Норберта вот, единственного из всех, на этот десептиконский завод. Потому ли, что как человека благородного происхождения не сочли можным кидать в грязную утробу шахт, или для того, чтоб отделить последнего выжившего из командиров от рядовых участников? В самом ли деле лорд Амаундернесс вдруг проникся состраданием, пожалел его молодость? От него ведь, от кого больше узнали б стальные гиганты то, о чём расспрашивали его по прибытии: правда ли, что он грамотен и даже весьма образован для человека его времени? Что ж, сэр Норберт смел считать себя таковым – это была заслуга его тётки по отцу, аббатисы и по многим пунктам великой женщины, юные годы он провёл под её опекой, отец прочил ему стезю духовную и так бы оно и было, если б старшие братья, Роберт и Герберт, не погибли оба… Для чего десептиконам его грамотность и его прилежание в переписывании священных книг, Норберт понятия не имел, непохоже, чтоб эти нечестивые отродья решили причаститься истинной веры, ни к какому делу привлечь они его не успели, и узнать что-либо у тех, кто дольше его тут находится, возможностей не было – все, с кем он оказался в одном бараке, тоже были вот-вот сюда привезены, никакой работы им пока не давали.       Того меньше мог сообщить второй англичанин, Рэй, этот грамотен не был, вообще, кажется, ничего не имел общего с сэром Норбертом, кроме близкого возраста, зато ещё более понятно, почему он вернуться в родные края и не помышлял. «За всю жизнь мою никто ещё с таким вот интересом не выспрашивал, как это я могу не то чтоб кошель, любую вещь, какую захочу, незаметно стянуть… А я ж из рыбаков, я всё детство сети плёл и корзины для рыбы. Пока море однажды не проголодалось и почти всю нашу деревню – гам одним махом! Наш только дом и уцелел, он последним стоял, только сарай разнесло. И батя, и дядья не уцелели вот, сразу, как разыгралось-то, побежали лодки оттаскивать, кто ж знал, насколько там разыграется… В общем, благодарение Богу, что жив остался, хоть и непонятно, на кой, а пришлось мне свои ловкие пальцы на иное ремесло приспосабливать…». Что такое могло понадобиться стибрить десептиконам, осталось, значит, таким же невыясненным, как и потребность, связанная со священными книгами, ну а Рэй сразу изъявил желание тоже присоединиться к своим освободителям. Про его прежний род занятий прояснили-то уже тут, Эндрю МакМиллан сразу чото буркнул на тему, чтоб тут про него забыл, собака, напрочь, тот буркнул в тон, что не предполагает ценной поживы за оборванцами, у которых нет даже портков, ну и в целом тема была исчерпана. Как весело хмыкнул Стивен, мы ж тут все разбойники, с точки зрения английской аристократии-то. Куда приспособить ловкие пальцы, найдём.       В общем, выпили за павших героев, помянув все их подвиги и достоинства, какие знали. Ктулха сколько-то отбрыкивалась и шипела, что она сюда вообще-то ненадолго, её обратно ждут, что алкоголь она не любит, тем более тут вино какое-то креплёное… потом махнула рукой, давайте. Когда к бухающему лагерю присоединился Торин-то, пришедший выяснять, где и в связи с чем она застряла. От одной-то чары вреда не будет, в смысле, от содержимого её. От самой вот чары вред чувствительному гномьему сердцу есть, ну какая грубая ковка, ну как же можно так обращаться с материалом – короче, обычные темы, обкатанные, но не надоевшие. Почтили, стало быть, славное имя Ор – Стивен, оказывается, озвучил убеждённость, что Господь сделает её ангелом в своём раю, и Питер, что интересно, даже и не подумал чем возразить. Почтили Дуэйна, Кеннета, всех… Повспоминали минувшие дни, где с кем рубились бок о бок, где наваляли английским скотам как подобает, где наоборот, много наших полегло, спели песни о давних героических временах, о великих предках, которые тоже рубились с какими-нибудь врагами. Сначала о славном Роне МакМиллане – кто ж его не знает? – как, умирая от множества ран после блистательной победы, завещал он жене своей долго по нему не рыдать, найти себе другого мужа, чтоб не пропадала зазря её юная красота, не жила в нужде и печали, и не одного только Рона-младшего родила на свет, а ещё множество детей, защитников родного племени, ведь не один он герой среди МакМилланов, во всех нас течёт славная, ядрёная кровь… Потом о славном Шоне МакДауэлле – кто ж его не знает? – как, ещё совсем сопляком безусым, неженатым и нецелованным (а может, впрочем, и целованным, на сей счёт разные версии есть) увязался он с дядьями на войну, ну и там всем показал, что отца своего покойного стоит, войско вражеское превосходило числом втрое, а кто говорит, что и впятеро, быстро он это неравенство сравнял, ну и враг, смекнув, где главная угроза-то, все силы стянул туда, где бились Шон с дядьями, и оба дяди полегли в том бою, чудом как не полёг и Шон – почти что бездыханным принесли его домой, но молитвами своей праведной матери выжил тогда, и много подвигов ещё совершил… Потом о славном Уилле МакДональде и Гилле Фергюссоне, те вообще различались буквально нюансами, оба были широкоплечие красавцы просто загляденье, оба дни свои окончили в бою, не посрамив чести клана, всё как подобает… Самое тут замечательное, что неловкостей из-за того, что в той или иной легенде бились присутствующие тут кланы между собой, почти не возникало. Ну было дело, кто ж возьмётся отрицать. Но сейчас у нас общий враг. А песни вон какие воодушевляющие. Органично перешли к песням, воспевающим в целом величие того или иного племени и географии, кою ему посчастливилось занимать, вот эту, например, по преданию сочинил сам Рон МакМиллан (сидящий позади меня Джейк Рыжий, правда, шепнул, что от прадеда слышал, что тот лично знал парня, сочинившего эту песню и приписавшего эпическому герою… ну да, это я в курсе, что существовала во времена ранешние такая манера, ещё в античке была обкатана. Манера наоборот слямзить чото у авторитетов и выдать за своё изобретение достаточно свежее). А чего ж, отозвался ещё более сзади кто-то из Фергюссонов, Уоллес вот тоже, кстати, песню сочинил про родной край… эй, Уоллес, спой, а? Спел, значит, Уоллес. Лирично, проникновенно, местами надрывно даже. Видимо, сочинял в одной из торговых поездок. Мужики там-сям пустили слезу. Я не, я так-то до песен порой чувствительный, но вот не таких. Как-то само собой вышло, что и Торин спел ту самую, про Эребор, вот так я её, собсна, и услышал. В фиках, вроде как, душу всем слушающим переворачивает, заставляя проникнуться сочувствием и возжаждать костьми лечь, но вернуть бесприютным страдальцам, особенно одному из них, этот самый Эребор. А мне… ну, эту самую тоску-надрывность я вполне считываю, разумеется, но на том же уровне, как тоску по какой-нибудь красавице. «То не ветер ветку клонит», например, точно пробирает меня сильнее. Бесполезно про потерянную родину с тем, у кого её и не было. Было нечто другое всё же…       МакМилланы довольно частый источник всякого гемора, вот и сейчас кто б, кроме Эндрю, мог исторгнуть эту гениальную идею – а чо это у нас Француз тихо как мышь сидит, когда не надо, так не заткнёшь… пусть тоже споёт песни своей земли?       – Нет, - простонала Ктулха, - нет, я этого не заслужила…       Ну вот зря так. Мой анамнез жизни был многообразен, не одна только лагерная лирика украсила моё человеческое детство. Классе в 5-6 у нас были уроки музыки. Весьма суровые уроки музыки, как считают все, кому я рассказываю. В репертуар как-то затесались «Чайка» и «Звёздные капитаны», но основу его составляли военные песни. «Маленький трубач», «На безымянной высоте», «Эх, дороги», вот это вот всё. И прежде чем я задумался, что из этого может быть употребимо в данных реалиях, безжалостная память, активизируется сволочь когда не надо, подсказала мне песню, которая очень даже вышибает из меня слезу. «Враги сожгли родную хату». Иногда проникновенные вещи, действительно, очень просты.       Выдающимися вокальными данными я, думаю, понятно, не обладаю. Да и львиная доля сил уходила на то, чтоб как-то абстрагироваться и самому не начать всхлипывать. Для исполнителя оно просто непростительно, как ни крути. Ну, хоть сбился (всё-таки давно не переслушивал) всего один раз.       Бойцы вот сдерживать эмоции не видели надобности, градус к тому же способствовал. Уоллес так вовсе зарыдал. Понимаю, личные ассоциации. Ну и не у него одного. У Фоулера ещё с предыдущих песен глаза на мокром месте были, тем паче что пьян был в зюзю – одной, менее покалеченной рукой некоторое время назад кружку подцеплять наловчился, если много не наливать, то вполне успешно всё проходило. А много ему, как оказалось, и не надо.       Чувства, в конце концов, и у гопников есть, и они их даже иногда пытаются облекать в высокие словеса. Фоулер вот пытался. Казалось бы, я ему вообще кто, но видимо, таким натурам важно, проебамшись, пытаться себя реабилитировать в глазах ну хоть кого-то. При всяком удобном случае этим занимался. Гундел, что ладно б собака господская была, тех-то двух он не трогал, чо он, без мозгов? Чего вот леди доспелась собака, которая даже не её? Сроду господа беспородью крестьянской не интересовались. Да они, господа, если хотите знать, сами-то те ещё… Не хочу знать, ласково скалился я. Ни про то, как ваши господа с животными обращались, ни про то, как с вами. Мне имеющихся у меня общих-скудных познаний о нравах средневековья за глаза. Да, там, откуда я прибыл, считается преступлением многое из того, что норма у вас. Не всегда эти законы соблюдаются, не всегда нарушения получают соответствующий разбор и наказание, но всё же, всё же. Просто нужно усвоить – наши моральные нормы иные и не допускают жестокости к невинным.       Опрокинули ещё – за своих славных предков, за чужих, за потомков, дай-то им Господь если уж воевать, то живыми домой возвращаться, детей взращивать, до внуков доживать, главное чтоб никогда такого не было – родителям детей хоронить, старшим молодших. Коль придётся нам всем тут головы сложить, так чтоб дети наши до конца срок жизни своей избыли, вот в том будет божественная и житейская справедливость. Не мог этот пафос кто-то да не разбавить, вот Грег Хилл пересмеивался с Томасом Фоулером, что голосишко у Француза слабенький, тоненький, как у мыши или девчонки, я-то его не слышал, зато услышал ближе сидящий Эндрю МакМиллан, гавкнул, что кто б говорил, его-то Господь тоже ангельским голосом не одарил, блеет как козёл, жаждущий случки, ничего ж, терпим. МакМиллановская молодь с готовностью покатилась со смеху, но нашлись сторонники и у Грега – мол мы и не со зла, а только против правды не попрёшь, да и Уилл Фергюссон где в общем-то не прав, про руки, ни к мечу, ни к кубку не годные? Ну, в пьянке вот хоть понаблюдали – один кубок всю дорогу и цедит, а в бою, все уж поняли, не увидим. Ну что ж, и убогие на этом свете зачем-то нужны… А ты-то, Дон, давно справным воякой стал? – раздалось откуда-то из МакДональдовского угла, как ты впервые меч в руки взял, мы уж помним, вот где животики надорвать можно было. И как напился впервые, тоже помним, хохотнул Джейк Рыжий, а ты вот не помнишь, да? Да ты и сейчас на ногах едва стоишь, разойдись там, народ, неровен час эта пьяная орясина на вас и рухнет. Так, наступает, как понимаю, фаза драки, надо расползаться и ховаться в бульбу? Ну, сложные клановые отношения тут и так каждый день, но, стараниями Уоллеса и Ирландца, не до смертоубийства и ладно, так, нос кому-нибудь на бок своротят или фонарь под глаз поставят, а чаще и вовсе словесными баталиями ограничиваются. Но щас-то винцом подогретые… более обычного… Ан нет, программа, в честь нетривиального повода, уважаемому сборищу потребовалась нетривиальная. Грег Хилл с великим удовольствием поведал народу, как слышал, что я говорил леди Раисе, что в детстве с дворовыми мальчишками устраивал поединки на кленовых палках (нехило мы окрестные заросли проредили, это правда), но с той поры как-то вырос из подобных забав, Уилл Фергюссон как можно громче изумился, что я детством называю, я ж и щас сопляк, а Майлс МакДональд, покачиваясь как тонкая берёзка на ветру, немедля продемонстрировал, что первые 40 лет самые сложные в жизни мальчика, в смысле, не хочешь ли ты, Француз, вотпрямщас стариной тряхнуть (варианта «не хочу» не подразумевалось). В смысле, так-то, ик, отцы-командиры правильно сказали – воины тут мы все, а лекарей, ик, наперечёт, беречь надо. Мы и будем беречь. Но коснись чего, вдруг враг случится, когда никого из храбрых шотландских воинов, МакДональдовских особенно, рядом не будет – надобно уметь себя защитить. Выходи сюда, короче, мелюзга, буду тебе приёмы показывать и смотреть, как ты чего, какой, то ись, дух в тебе… МакМилланы за животики хватались – аж швы от смеха заболели. МакДауэллы покрикивали, подначивали. Как-то так, в общем, я и оказался напротив Майлса, вооружённого кочергой (ну не меч же ему такому давать) с фрагментом стойки для капельницы (сопоставимое орудие) – под достаточным градусом, чтоб меня можно было втянуть в какую-то хуйню, но недостаточным, чтоб совсем не задуматься, не выглядим ли мы ебланами. Когда я заблокировал первую его атаку, он разве что так, слегка удивился. Когда отбил вторую – удивился посильнее. А когда кочерга, описав красивую дугу над несколькими МакДауэлловскими головами, приземлилась где-то в углу, удивился и я сам. Грэг заржал, даром что минуту назад болел за моего противника, Эндрю немедленно предложил выпить за кленовые палки, Фоулер промычал чото невнятно-уважительное, а Ктулха тем временем подорвалась и выскочила прочь. Ну бля, этого ещё не хватало…       Нагнали мы её – я и Торин, то есть – уже во дворе.       – Блин, Ктулха, есть какие-то шансы эту прекрасную тему зависти ко мне не развивать хотя бы здесь? Моя победа обязана главным образом кондиции моего противника. Ну и тому, что он и трезвый отнюдь не чемпион в фехтовании. С кем другим мне б так не повезло…       Она обернулась.       – Вы двое что, решили, что я на психе убежала? Я ж туда на пять минут шла! Собаки-то тут остались! За территорию двора не выберутся, замёрзнуть тоже не замёрзнут, но чо натворят – одни боги хаоса знают… Но за подсказку спасибо, можно и начать.       Я закатил глаза. Ктулха показала язык. Торин пробормотал чото гномье идиоматическое, я не разобрал. Мы поозирались, Ктулха вдоволь понадсаждала горло, выкрикивая то одну, то другую свою бестию, откликнулись лошади из конюшен и с карниза спикировал Пик, заверил, что собак давно не видел, но щас поднимется и сверху точно их высмотрит. Мы пока, делать нечего, прогулялись до кузницы – они там часто у порога тусят, внутрь заходят редко – там жарко, душно, дымно, собакам такое не нравится, но поглядывать хоть издали, чо там люди делают, любят. В кузнице возился Роб, заверил, что собаки не заходили давно. Пошли дальше…       – Так бы я, конечно, нипочём не упустила ещё один повод иззавидоваться вам, - продолжала развивать тему Ктулха, - но вот мысли мои были другим заняты. Завод этот, который мы так и не смогли захватить и тем более уничтожить, но не в этом даже дело. Досаднее, что мы вообще не продвинулись… Я имею в виду, мы так рассчитывали, что освобождённые смогут нам поведать что-то интересное…       – Не всегда получается так, как рассчитывали, - вздохнул Торин. Я тем временем подумывал, не вернуться ли мне в замок – чо они, без моей помощи с поиском собак не справятся? Плохая идея выскакивать в одной только нашей форме в ноябрьскую ночь, даже если дело происходит не в Сибири. Ктулха экипирована всё-таки получше. Торин – похуже, но на его стороне гномья толерантность к экстремальным температурам.       – Не даёт мне покоя это… чувство такое, что есть система. Что даже не в том дело, что набирали наиболее молодых, выносливых и при этом расторопных и не тупых. Переписчик книг, вор, были ещё, Стивен говорил, два ученика ювелира… плохо, что про остальных не знаем. Права ли я в своём предположении, что им нужны были люди с наиболее ловкими руками?       Мы остановились. Останавливаться вообще часто приходилось – территория, как бы помягче, перманентно завалена всякой хуйнёй, где металлолом, где доски трухлявые неаккуратной грудой, Уоллес пытается периодически организовать уборку этого срача, но дальше благих намерений особо не идёт – рук не хватает, да и куда это пока что денешь глобально-то, только разгребать маленько с дороги. Скидываем помаленьку в утилизатор… то, что ещё можем. Крукстон не вчера построен, соответственно, и эта брусчатка не вчера положена. Где-то камни выворочены, выкрошены, где-то просели и прилично на них земельки наплыло, а где-то, кажется, и не было, руки не дошли замостить. То есть, брошенная рухлядь, ввиду минусовых температур всю долгую ночь, попросту вмёрзла. За день в достаточной мере не оттаивает. А ночью ещё видимость понятно какая. Конкретно щас никакая – ночь тёмная, редкая звёздочка проглянет через сизо-бурый кисель, который у нас сегодня в качестве неба, и то ненадолго. Шарящий народ по разным там народным приметам предсказывал к утру обильный снег, ну и кажется, всё так и будет.       – Почему ж нет, звучит вполне логично. Они делают доспехи для людей, намерены делать также машины для людей – это требует способности изготавливать мелкие детали, а их собственные руки огромны.       – У вас, гномов, руки не так чтоб маленькие, а вы ими не только молоты и секиры делаете, - хмыкнул я, - а десептиконы как-то справляются с починкой себя, а там тоже мелких деталей хватает. А у далеков ручек нет вообще, ничего, успешно наизобретали широчайший ассортимент всякой дряни. Но да, где возможно, тоже используют существ, более поворотливых и ловких, чем они сами, я уж об этом кое-что знаю. Един хрен, даёт это нам какую-то новую информацию? Нет.       – Именно, нет, - уныло подтвердила Ктулха, - то и бесит.       Позаглядывали в конюшни. Тоже не то место, где можно прямо ожидать найти собак, особо приятственных отношений с лошадьми у них не сложилось, правильно сказать, сложились напряжённые, неоднозначные. К Рите большинство относилось индифферентно, она и сама не лезла, а Сусанна и теперь нет-нет да облаивала какую-нибудь с явственными интонациями «что ты такое, тварь, как ты можешь вот такой вот быть, огромной, да копытной, да громкой?», ну и те о ней думали, кажется, как-то так же. Чо такое чехословацкий влчак, они по понятным причинам не знают, а вот чо такое волк – с вероятностью, да. И вот как понять – вроде, волк, а вроде, и собака в то же время?       – Ой фу, тут Немочь… да молчи ты, молчи, уходим уже!       Немочь – самая нервная лошадь Уоллесова войска, а возможно – самая нервная лошадь во всей Шотландии. Редкий день кто-нибудь не обещался в сердцах, что пристрелит эту скотину… как только найдёт быстроходнее. В этом качестве худой, тонконогой лошадёнке белёсого (не белого, а светло-светло-серого, кажется, будто слегка в голубизну, как лунный свет) окраса равных, пожалуй, не было, она летела как стрела, особо и не нуждаясь в пришпоривании. «Черти её гонят, не иначе» - говорил, сплёвывая, Питер. Так что для гонцов, для срочных и важных встреч варианта лучше не было (ну, за исключением некоторого тут вип-такси). А в промежутках между важными миссиями Немочь мотала нервы всем – соседям по стойлу, конюхам, Полу. Пугалась каждого шороха, истерически ржала, если в конюшню заглядывало какое новое лицо, вот как сейчас, радовала то пищевыми капризами, то коликами, недавно без всяких видимых причин принялась хромать на правую переднюю ногу – «меньше синяки будешь раздавать правым и виноватым!», сказал по этому поводу Пол, получивший от неё столько раз каждым из четырёх копыт, что со счёта сбился. Раза три точно она его довольно чувствительно укусила, последний укус обрабатывал я, вценил. Каждый день, в общем, радуюсь, что лошади тут не моя проблема, мне двуногих до соплей, они хоть не лягаются. А если и лягнут, так не подкованные.       Прошли конюшни, стало быть. Постояли ещё, тупо озираясь.       – Слышите?       – Что именно? – не то чтоб ночью во дворе замка совсем нечего слышать, в конюшнях вон фыркают-всхрапывают, видимо, обсуждая наш визит, в своём загоне квохчут куры, где-то недалече хлопают крыльями горгульи, иногда с шорохом-стуком срывается мелкий камешек, когда они усаживаются на стены или карнизы…       – Воют. Значит, скоро и Сусанна отзовётся.       Ну, если она тут, мог же их кто-нибудь в замок запустить? Шарятся теперь где-нибудь, может, на кухне подачки выпрашивают. И если Ктулхе не мерещится, лично я ничего не слышал, но на мой слух ориентироваться, ясно-понятно, дело пропащее. Ктулха уже несколько раз говорила, что слышала ночами волчий вой – а Сусанна тем более слышала, у неё-то слух ещё острее. Отвечать пыталась. Так прикольно. Прикольно ей…       – Вот у вас что было бы в качестве Патронуса?       Я уже говорил, что Ктулха умеет поставить в тупик вопросом, как мало кто? Говорил, вот ещё раз скажу. Толку напоминать, что поттериана меня не цепляла сроду ваще никак. Её так-то тоже, но образ же прикольный. Вот чо не порассуждать – не всё же о проблемах…       – У вас – типа, волк?       – Конечно! – типа, чо тупые вопросы задавать. Чо может быть круче волка? Подобающе крутой меч, и то неоднозначно. Патронусы вроде предметами не бывают? Хз, вот уж какие вопросы меня сроду не занимали. По идее ж, Патронусом может быть чо угодно. Ну, для создания Патронуса нужно выбрать самое счастливое воспоминание… уже на этом пункте, мне кажется, всякий нормальный человек должен подвиснуть, как выбрать самое-самое, это у бедолажного Гарри их не завались было… А вот как форму для него выбрать, уже менее понятно. Вроде, должно как-то символически-тематически быть связано с этим самым счастливым воспоминанием? Так, наверное, не к каждому подберёшь…       – Ну, а если без занудства?       Я посмотрел в мутно-сизую пелену над головой, многообещающую, действительно, но вотпрямщас не спешащую выполнять обещания.       – Снег, наверное. Такой, знаете, крупный, падающий медленно, красиво, укладывающийся в мягкие пушистые шапки, похожие на взбитые сливки. Вроде, вы такой тоже любите. Ну, чтоб кто-то любил мелкую злую крупу, пока ни разу не слышал…       – Я-то да. А вот от вас про любовь к снегу слышать прямо странно. Вы ж на снег даже летом гундите, авансом, а зимой тем более – как заебались чистить, как у вас там в Сибири все дороги заваливает…       – Ну, просто это не снег на самом деле. А тополиный пух. Кого ни спросишь, обычно ненавидят тополиный пух всеми швабрами души, а я вот обожаю. Лето, жара – и словно выпал первый снег, такой вот сказочно пышный, только не холодный. Совершенно глючное ощущение… Не сверкает, правда, что да, то да. Но всё равно волшебно. «Земля была прекрасна, прекрасна и чиста». Такая руссоистская идеализация природы… а, не вникайте…       – Волка можно мысленно натравить на всё, что тебя пугает и угнетает, а снег как? Хотя, под снегом можно укрыть всю грязь и мерзость, как оно в жизни и бывает…       Пик заорал сверху «вон же они», потом ещё спустился пониже показать, где именно вон. Собаки обнаружились у чёрного хода кухни, чуть в стороне… Я, вообще, на кухню притащил небольшой (но тяжёлый, зараза) расщепитель органики, способный работать автономно около недели. Кухарка Мэри, будучи нормальной средневековой женщиной, этого агрегата боялась и недрогнувшей рукой выливала всякие кухонные помои за угол, спасибо, так сказать, что не под ноги. Стоять у неё над душой я не могу, меня на все непутёвые души не хватит. Уоллес был со мной в целом даже согласен, что разводить на дворе свинство некрасиво (хоть и привычно, если честно), но стоять над душой Мэри не мог тоже, хватало гонять бойцов, чтоб испражнялись в строго отведённых местах. Так, немного закидывали это всё грязью, пока ту грязь получалось колупать. Короче, в этом очевидно манящем для пёсьей натуры месте собаченьки и обретались. Все три, Неона тоже. За делом в общем-то предсказуемым, но всё равно Ктулху из душевного равновесия выбившим – валялись в требухе. В большей степени Сусанна, Рита, видимо, потыкалась и переключилась на более интересное по жизни – поиск камней, благо, они тут тоже имелись. Неона в целом больше дружила с Ритой, более совпадая с нею по характеру, но вот к камням была равнодушна, поэтому тут предпочла Сусаннин стиль развлечений. Требухи было изрядно, и свеженькой, и, так сказать, выдержанной. Преимущественно рыбья – последнюю пару дней в замке рыба была на завтрак, обед и ужин, жареная, варёная, печёная – кто-то из деревенских припёр, как мне казалось, всего только мешок, только вот похоже, к этому мешку приложил свою длань господь Иисус Христос – он всё не кончался, хотя жрали эту рыбу все кроме меня (я сразу пошёл в отказ, нет ушш, хватит с меня рыбы, мне на рационах пищевого автомата не дует). Я не люблю собак и не понимаю их. Вот за кошками таких склонностей не водится, они очень чистоплотны, а собаке не дай бог какое лютое говнище встретить, за уши не оттащишь. Вроде как, у них это некий атавизм от диких предков, перебивали свой запах для нужд охоты… То есть типа заяц такой: а, ко мне из зарослей приближается какая-то дохлятина, не о чем волноваться, главное что не волк? Восстание зомби-то в нашем лесу каждый четверг?       В общем, Ктулха стенала, что ей нужны какие-то новые матерные слова, старые уже не отражают ситуацию, я и рад бы был помочь, но не мог – был занят. Уже упоминалось, что самый безотказный рефлекс в моём организме – рвотный. К счастью, Торин сориентировался быстро, встряхнул меня, оттащил подальше от вонючей кучи – вот уж в чём спасибо ноябрьскому морозцу, вонь разносится недалеко, большая часть помоев уже замёрзла, отвлёк разговором. Ктулха тем временем уговаривала Риту смириться, что какая-то самая интересная ей хрень вмёрзла намертво, всё, до весны, а до весны мы тут, давайте надеяться, не задержимся. Ай, отвлекай не отвлекай… тут же все всё понимают, Ктулха поняла даже раньше меня – собачек предстоит мыть. Да, всех трёх, Неону потащили тоже. Точнее, именно её тащить и не пришлось, она, по определяющему своему качеству – любопытству – потащилась за нами сама. И каким-нибудь слугам это не поручишь, потому что туда, где у нас достаточно тепло и вдоволь горячей воды, всех подряд таскать не след, да и хрен они дадутся посторонним людям, гордячка Сусанна так уж точно. А ещё в замкнутом пространстве душевой вонь становится не просто сильнее – она заполняет собой всё, просто всё! Я пытался обмотать морду полотенцем, не сильно-то это помогало. Ктулха разрывалась между противоречивыми желаниями – выгнать меня за дверь и справляться как-то вдвоём (с тремя-то собаками, угу, при вертлявости Сусанны это даже втроём силы нихуя не равны) или уповать, что не может же это длиться бесконечно. Всётки между рвотными конвульсиями я способен подать что-то нужное, подсказать, как отрегулировать температуру и напор… да ладно, если я прямо там свои кишки рядом с рыбьими не положил, то здесь по мере отмывания густой, роскошнейшей собачьей шубы от сего оригинального парфюма как-то попустит. Короче, эти минуты остались в моей памяти мутным тёмным пятном, настолько мне было хреново, до стадии почти полуобморочной. Потом сидели в комнате отдыха, в халатах и полотенцах, потому что в процессе и сами, хошь не хошь, ополоснулись, отпаивались чаем. В углу Рита флегматично жевала тапок, Сусанна ходила вокруг, выжидая момента этот тапок отжать, периодически встряхивалась, обдавая нас дождём брызг. Неона кружила по всей комнате, долго и прилежно обнюхивая всё, периодически тявкая на какие-то звуки-запахи механизмов за стеновыми панелями – Сусанна первое время тоже так делала. На всех трёх собачьих мордах единое «ни о чём не жалею». Да, хмыкнула Ктулха, в такие моменты я вам уж точно не завидую, я-то, оказывается, выдержаннее вас. Нет, не надо напоминать про червяков! Только посмейте! Запустила б в вас стаканом, да жалко, самой нужен. Но вот почему у вас так странно-то? То в кровище-гноище спокойно возитесь, то вот… Вы ж человек логики, есть система? Есть. Насколько заметил, определяющим являются сильные неприятные запахи. То, что связано с болезнью, смертью, и чем сильнее связано, тем выраженнее реакция. Запах гниющей плоти – практически гарантированно, гной – не факт, сопливые кошачьи носы обрабатываю в общем случае спокойно, фекалии – ну, лотки чищу ваще без проблем, в смысле, у здоровых животных, вот в случае кишечных расстройств всякое бывает, с рвотными массами посложнее, тут главное чтоб резонанс не включился. А включится он тем вероятнее, чем больше в них желчи, желудочных соков, ну или чем сомнительнее съеденное… Ну, мы ж это ещё в Средиземье выяснили – писать про умертвий не составляет особых сложностей, потому что текст запаха не имеет. Интересно, пробормотала Ктулха, какой-то извращенец уже думал о том, чтоб… ну, вот в каталогах косметики бывают ароматизированные страницы, которые потрёшь и можно оценить аромат каких-нибудь духов… вот так же делать в книжках для наибольшего погружения в атмосферу какой-нибудь фентези? В кои веки извращенец не я, заржал я.       – Бесите. И тем, что там было, тоже. Не в смысле внезапных успехов, тут действительно ничего выдающегося, а вот этим напоминанием, что для вас желание сражаться это, видите ли, детские игры…       – Вы ведь говорили уже об этом, - мягко вклинился Торин, - и пришли к тому, что каждый останется при своём.       – Некоторые темы, товарищ Дубощит, так легко и просто не проходятся, - буркнул я.       – Ага, и про то, что это расовое. Для многатыщлетних херов смертные, увлекающиеся играми в войнушки – просто глупые жестокие дети, да? Эльфы в Средиземье, правда, тоже были многатыщлетними и очень пафосными, но вот не настолько. Просто херею, таким взрослым-мудрым вы когда успели стать? Вы ж память этим летом вернули!       – Ты знаешь, - опять же встрял Торин, - иногда и несколько дней могут стоить многих лет.       – Да, да, ты прав. И в том, что такую память вернуть это не фигнёй должно быть, я тоже с тобой соглашалась. Беситься всё это не мешает. Бесит, когда тебя считают за существо второго сорта…       – Вот ты ж понимаешь, что не права сейчас?       – Вот вы ж понимаете, что нихуя сейчас не правы?       – …особенно когда основания-то есть. Да, если б я вдруг узнала, что я древняя могущественная херня…       – То что вы, что? Может, ещё покажете, где моё могущество? Очень нам оно сейчас бы пригодилось! Да, видимо, мы маловато говорили о том, что я этим летом вернул. Это для вас – кучу ништяков и осознание своей невъебенной крутости. Вы упускаете из внимания такую сущую мелочь… что я вспомнил о том, что остался один. Свою команду, которых я потерял, всех до единого. Вы воображаете, что те мои две жизни были полны захватывающих приключений и блистательных побед, хотя я немного говорил уже, что это не так. Что вы хотели б вот так вспомнить – концлагерь далеков или тюрьму атракси? Угу, я вспомнил, что обладаю таким кораблём с такими возможностями и ништяками… в большей части которых ни хрена не понимаю, а спросить больше не у кого! Вспомнил, что я имба с ещё несколькими жизнями в запасе, да-да… и что все, кто меня окружает, умрут гораздо раньше меня. Долго жить – это круто, без дураков, круто… только вот это не избавляет от страха смерти, как вы почему-то думаете. Это делает страх острее. Это даёт понимание, что времени всегда будет не хватать… Вы не поймёте, вы слышите какой-то нудный бубнёж, который для вас сводится к тому, чтоб довольствоваться тем что есть, не желая большего. Да, какого понимания я жду от того, кто ни к чему не привязан, ни о чём не жалеет? Если я скажу, что да, мечтать о сражениях может тот, кому никто по-настоящему не дорог, вы ж опять же не поймёте…       – Это мне, МНЕ никто по-настоящему не дорог? Скажите пожалуйста, а за что сражаться тому, кому никто не дорог? Мне вот казалось, для того и сражаются, чтоб защитить всё то, что дорого. Не верите мне, так сходите вниз там спросите!       Если вдруг непонятно, Ктулха очень эмоциональна, значительно эмоциональнее меня. То есть, эмоциональна не только в смысле произносимых слов, но и в интонации, мимике, всей собой. У меня есть определённый блок на пути проявления эмоций, я могу говорить громко, весело или с горечью, как-то интонационно сопровождать то, что говорю, но это всегда только часть того, что во мне имеется. Ктулха закипает в разы легче чем я – это не достоинство и не недостаток, это непреложный факт, который не обойдёшь и не объедешь, и её самообладание – это самообладание воина, который способен входить в состояние берсерка (что для меня, например, почти невозможно органически), но никому ж нахуй не нужно такое состояние не в то время не в том месте. Поэтому можно сказать, она по возможности хватает вырывающийся из неё гнев за шкирман и не то чтоб закидывает обратно, конечно нет, но как-то осаждает. А иногда вот не успевает. Её эмоции подобны бешено мчащимся коням, которые иногда осёдланы, обвешаны всевозможной сбруей и мчатся к цели, а иногда просто мчатся, без седоков и ориентиров, просто потому что коням, знаете ли, свойственно мчаться. Так что да, её гневу необходимо какое-нибудь рациональное приложение, иначе беспутные кони потопчут на своём пути не то что там какие-то посевы, там и камни превратятся в порошок. Пожалуй, я уже гораздо меньше боюсь, что как-нибудь с психу она меня прибьёт нахуй – на этот счёт у неё самоконтроль работает, но её вспышки порой всё-таки попугивают. Они и Торина нет-нет да и попугивают, он до встречи с ней считал эталоном неуравновешенности себя любимого.       – Оно даже убедительно, ага… пока речь не о вас. Ваш-то идеал – воин-бродяга, не привязанный ваще ни к чему и сражающийся из любви к этому делу. Только не надо опять про то, что вам-то в жизни не повезло так как мне, хорошо рассуждать, имея такой дом, такую семью и прочее и прочее. Вот именно что не имея этого всего, не имеете вы и очень сильного страха этого лишиться. И поэтому меня не понимаете. Повторяю, я не про то, что вы конечно же не хотели бы потерять собак или Торина, это очевидно, но вы не хотели б и вы не думаете об этом. А я вынужден. Не могу не думать. Потому что да, когда ты возвращаешь память и истинную суть, ты вовсе не разворачиваешь плечи, кайфуя от своего величия и крутости, ты сгибаешься под тяжестью осознания. И того времени, которое у тебя впереди, и того, которое упущено, безнадёжно должно было быть упущено, и этого не изменить. Потому что видишь не только себя – нихрена не могущественного и даже не взрослого, а своих уже очень не молодых родителей… и знаешь, что можешь сделать что-то по мелочи, но не поделиться своим долголетием и даже не излечить все болезни, нет у меня таких знаний. Да, эликсир вечной жизни, молодости и здоровья лежит на той же полочке, что и «средство от десептиконов», то есть нигде! Они однажды умрут, мои мама и папа, - я отвернулся, шмыгнув, надеясь, что это пока может быть списано на понятно какое состояние после возни с собаками, - и я не представляю, как я тогда буду жить. Я, со своим крутым кораблём и со своими жизнями прошлыми и будущими, не представляю.       – И я понимаю, о чём ты говоришь, - тихо проговорил Торин, - мои родители мертвы давно, и я научился не думать о том, как мне их не хватает. Как много я отдал бы, чтоб ещё хоть раз поговорить с ними, обнять… Только нельзя отдавать, нельзя об этом думать. Мы народ не шибко суеверный, однако сказки про тех, кто не хотел отпускать своих мертвецов, и к чему это приводило, не просто так придуманы. Всякого, кто рождён, ждёт смерть, кто попытается избежать часа своего – кем станет? В лучшем случае тем, кем стал я.       Интересно, думал я, как они с этим-то справляются? С тем, что вот это их, получается, разделяет – при всех известных проблемах, омрачавших жизнь семьи, Торин счастливое дитя любящих родителей. Ну да, Ктулха и говорила, что Торин, при всей разности их анамнеза, её понимает, я нет.       – Так чтоб знать о смертности всего сущего, не обязательно самому быть… не человеком, в общем, - пробормотала Ктулха (пробормотала почти спокойно, но я-то уже знаю, что это нихуя не отшумела гроза, это интервал для перезарядки орудий), - я, представьте себе, тоже в курсе.       – В курсе быть можно по-разному. Я вот с детства – я имею в виду детство этой, человеческой жизни – знал, что люди смертны. Некоторые сразу вошли в мою жизнь мертвецами – оба моих дедушки, мамин брат… Вот живёшь ты, знаешь, что они были, но с тобой не совпали. На самом деле тоже немного ломает мозг. Есть портреты, есть рассказы. Вот дядя Саша, вот дедушка Ленин. Но самого человека уже нет. Печальная, но данность бытия, таковой в твою жизнь вошедшая. А потом в течение этих 37 лет на моих глазах умирали в основном кошки. Иногда это тяжело было принять… но в основном-то я, как вы знаете, рационален. Я понимаю, что когда кто-то тяжело болел – ничего странного, что он умер. Ты сделал что мог на тот момент, а твои душевные терзания, слёзы-сопли в список необходимого и действенного не входят. Конечно, кто-то оставляет после себя несколько более заметную пустоту. В силу опять же причин рациональных – ты дольше наблюдал его живым, ты привык видеть его живым. Вот, бабушка… дело не в том, насколько близкие и сердечные у нас были отношения, а в том, что она прошла через большую часть моей жизни, и всё, эти страницы навсегда перевёрнуты, раздел закрыт. Есть то, что было и чего уже не будет – того, над чем смеялись, того, из-за чего ругались. Голос звучал, но больше не прозвучит… Согласитесь, это у многих бывает такой рубеж, после которого… задумаешься о многом, в общем. В плане переоткрытия этой вроде бы банальности, что все смертны. Хотя у меня это скорее было таким дополнительным толчком… Я ж говорил, я такая имба, что и со своим превращением безглючно не справился. Хотя хрен знает, может, это даже нормально было? В своё время никто не просветил, теперь уже и некому. Помнить-то я не помнил, да… это как некая тень от воспоминаний, след на пыльной полке, оставшийся от убранного предмета. Когда ты не помнишь, конечно, имён, лиц, конкретных событий, но примерно так представляешь, что тебе предстоит вспомнить. Поэтому не обухом по голове, нет, а так, как рассвет проявляет очертания обстановки. Да и воспоминание и есть воспоминание, все эти «помню это словно было вчера» – чаще красивая фигура речи, чем не. Но они становятся живее и ярче, когда вот сейчас, в этой, третьей жизни в тебя стреляют, - я зябко потёр плечо. В процессе некоторой тут каторжной работёнки лишнюю одёжу пришлось поскидывать всем, Торин вот вообще в одних нижних штанах остался, так что шрамами налюбовались все у всех, - любому понятно, что это больно, да? Это ошеломляет, оглушает. Не только грохот выстрелов, но и боль, такая по-взрослому безжалостная… И человек, с которым ты минуту назад разговаривал, падает рядом мёртвый. Он тебе, конечно, никто, вы вот только познакомились. Вот каким бывает порой на практике обретение возможностей ебануть куда угодно и всласть там поприключаться. Просто своими глазами, вживую, всерьёз видишь смерть… Таких впечатлений и в ненавистном вам повседневном русреале огрести можно, но всё ж реже…       – Вот именно что в ненавистном мне повседневном русреале этого до чёрта… Точнее, смерть есть, а сражений, героизма, достижений… так, ну даже не начинайте! Разницу между нашим реалом и тем, что здесь или в Средиземье, я вам сейчас описывать не осилю, вы должны понимать её сами! Смерть есть, потери есть, проигрыши есть, и есть бессилие, а средства от него нет… А, кому я рассказываю, на что я надеюсь! – Ктулха в свою очередь потрогала свежий шрам над ухом, - утверждать, что это было не больно, не стану. Жаловаться тоже. И смерть я, как вы знаете, видела. И если даже не видела – от этого не легче. Я имею в виду, Ор… - она отвернулась, - именно так, да. Я её почти не знала… не успела узнать. Не пообщались толком. Сложно успеть пообщаться со всеми в том режиме, в котором мы сейчас живём. Вот случилась эта стихийная пьянка, да… Но поздно для тех, кого мы поминали. Я думала о том, что теперь в гвалте горгулий будет не хватать одного голоса – пойму ли я это? Помню ли её голос? А пройдёт время – забуду и лицо. Кто знал-то, что запоминать надо?! И пусть сейчас мне паршиво, очень паршиво, представьте себе, но я знаю, что это переживу. А она вот… ничего уже не переживёт. Мы можем только утешать себя надеждой, что она не мучилась – нет ничего более жалкого и бессмысленного… никто не знает, чувствуют ли что-то горгульи, которых разбивают окаменевшими. И что по-вашему, я не должна желать за неё отомстить?       – При чём тут это, я говорил вообще о другом. О том, что да, для того, чтоб мечтать о сражениях, нужно детское неверие в смерть. При всём декларируемом понимании своей или чьей угодно ещё смертности. В 12 этих земных лет оно у меня ещё было. И в 20, наверное, ещё было. А теперь уже, извините, нет, теперь я уже кое-что переживший… То есть, понятное дело, все мы чего-то пережившие, каждый на своём уровне. И про неверие в смерть я имею в виду… редкий человек способен поверить, что может умереть, прямо насовсем и навсегда исчезнуть, сознание не приемлет такого, это нечто сложнее и парадоксальнее бесконечности вселенной. Под смертью тут подразумевается вечная разлука, неодолимая и неумолимая власть времени. В борьбе с этим страхом человечество придумало религии, помогло, правда, не сильно… Так вот мечты о сражениях – они ж предполагают победы над врагом, причём таким, которого не будет жалко, а если собственная смерть и допускается, то непременно героическая, со всем подобающим трагическим пафосом, в котором настоящего осознания потери всего, что было дорого, нет на самом деле ни граммульки.       Экспрессивность наших интонаций, таким образом, к этому моменту снизилась, мне показалось, Торин даже как-то выдохнул. В смысле, едва ли он мог бояться, что мы подерёмся. Скорее дело сугубо в том, что мы отличаемся от гномов, а свары он всю свою жизнь наблюдал гномьи, это непривычный формат, непонятно, что делать, насколько вообще всё критично, бежать за огнетушителем или пока всё штатно.       – Да, вы правы, я об этом особо-то не думала, как и любой человек не любит думать о том, что ему действительно претит. Если и утверждает, что готов не только к приятностям, но и трудностям и испытаниям – для себя это будь или для героев своих произведений, то всё равно смотря какие трудности имеются в виду. Я вот готова к тяготам походов, сражений, меня не пугает перспектива продираться нехоженными лесами, горами и болотами даже много дней, скудно питаться, получать ранения и всё такое. Это не значит, что я буду испытывать кайф от ноющих мышц, урчащего желудка и болящих ран, даже скорее всего, я буду из-за этого довольно зла. Но да, я готова, и вы в этом немного убедились. А вот к тяготам обыкновенного мирного быта, суровым испытаниям приготовлением супа или пирога, поклейкой обоев или тем более посадкой помидор – совсем нет. Не говоря уж о рождении и воспитании детей. Я не хочу о таком думать, писать, читать. Хотя для кого-то это вообще фигня, ну точно не тяжелее и не страшнее битв же. И хотя я вроде бы знаю, что у вас многое иначе, у вас другие проблемы и страхи, но представить мне это сложно, это слишком не моё. Я даже понимаю, что когда вы пытаетесь убедить меня, что не в чем вам завидовать, это не для издевательства, но звучит всё равно ж как «вы думаете, нам, царям, легко?». И видимо, я для вас дура, считающая, что с таким кораблём решаются все проблемы. Я и правда не понимаю, почему не решаются.       – Потому что, - Торин успел первым, пока я подбирал слова, - есть действия, которые прежде чем совершить, надо хорошо подумать, отменить их потом не сумеешь. И чем значительнее действие, чем желаннее – тем больше вероятности, что оно таково. Думаешь, не было у меня таких мыслей ещё там, в Средиземье – что силами этого корабля можно сделать так, чтоб мои родители остались живы, а может, и отстоять наш дом от дракона? Только вот в таком случае разве получились бы мы теми, кто есть, разве б вообще встретились? Да, я согласился б даже на это, я пожертвовал бы своим личным счастьем ради своей семьи и народа, ради того, чтоб все погибшие остались живы, чтоб мы не утратили свой дом, не пролили столько слёз… Только не есть ли и такая готовность к жертвам проявление эгоизма, желания быть героем-спасителем для всех? Достанет ли мне разумения понять, не лишу ли я чего-то важного ещё чью-то жизнь? Не имея таких возможностей и даже не помышляя о них, ты принимаешь вызовы судьбы и справляешься с ними, уж как достало силы духа и разумения. А имея – должен думать о том, как не обратить их к худу, возможно, очень большому худу. Кто как, но я не назвал бы это счастьем.       На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая только энергичным собачьим чавканьем да гудением пищевого автомата, завершившимся радостным дзинем. Я забрал свежеизготовленное фруктовое драже и вернулся с ним к столу, когда Ктулха отняла губы от сложенных рук – ну, одна из типичных поз думающего человека.       – Да, именно так, я хочу быть героем-спасителем для всех. Эгоизм? Самомнение? Ну а чего вы хотели, во мне того и другого до чёрта. Быть нескромной я, знаете ли, не боюсь, я боюсь оказаться всё-таки скромной. Не справиться с этой миссией…       Торин что-то буркнул на тему «очень гномье качество».       – И злюсь на вас за то, что вы всё усложняете и портите. Может быть, будь вы действительно имбой – сознательной, по поведению, а не в том смысле, что вы просто так устроены – я б на самом деле не гундела. Я б восхищалась вами и была счастлива, что мне привелось познакомиться с таким человеком. А вы ни себе ни людям, сами не хотите быть супергероем и мне не даёте…       – Во-первых повторяю, не не хочу, а не могу, во-вторых…       – Во-вторых наперёд знаю, что вы скажете, помолчите, бесите. Я знаю, что у всех есть этот самый страх не справиться. Все это все, а я это я, я имею дело именно со своим страхом, который вы только усиливаете… Ой, я знаю, что не из садистских соображений, а даже и не из благих намерений, а потому что вы это вы. Потому что не можете дать мне чётких ответов о законах времени, и я не знаю (и вы тоже), в какой момент я совершу непоправимую ошибку, гарантия не совершить её только одна – не делать ничего, но это не наш вариант. Не ваш тоже, между прочим, вы ж там в своём госпитале спасаете людей от смерти! Пока что никто из них очередным временным парадоксом не стал… не, я далека от мысли, что это вы мне назло… и вряд ли ваши действия тут как-то обдуманнее и осторожнее, чем мои, вы ж не проверяли, каким-то образом, не знаю, возможно ли это, сколько кто из них должен был прожить… Иначе вопрос, какой хернёй вы занимаетесь вместо того, для чего вас создала эволюция – сидеть в ветвях и куковать, когда кто чо спросит. Но так-то этих людей спасала и я тоже. Мы оба, каждый по-своему. Ну и убив кого-то, тоже ж можно разъебать пространственно-временной континуум к чёртовой матери, так?       – Возможно, - вклинился Торин, - именно поэтому Автор всячески призывает щадить противников-людей, насколько уж это возможно. Да, спасая, можно получить ещё одного в компанию ко мне и господину Лавкрафту…       – Или 10, или сотню, - прошипела Ктулха, вполне, впрочем, беззлобно.       – Но с временным парадоксом в живом физическом теле можно что-то сделать, сам ли он наложит на себя руки, или кто поможет ему в том, или что-то придумает Автор – выход всё-таки есть. Что же делать, если проблема именно в чьей-то смерти? Воскрешать тут не умеет никто. Я рискну предположить, что убить кого-то из десептиконов – не опасно для земной истории, ведь они не местные…       – Ну, временной парадокс и изменение истории всё ж разные вещи. Переписывание истории тоже штука такая… мало ли как она там перепишется, но я прям очень сильно боюсь, что сохранить её в первозданном виде нам может помочь только чудо, а с чудесами у нас, атеистов, сложно.       – Ага, тут прям самое время (на самом деле нет) подумать, не переписывалась ли она уже сотню раз, о чём мы и не подозреваем, потому что живём уже в новом варианте истории…       – В точку. Ну, я говорил уже и ещё повторю, мелкие изменения история переваривает, вот ровно как река огибает препятствия, или как мелкие повреждения после Жнецов заросли. В этом смысле временной парадокс – это разверзшаяся пропасть, в которой та река исчезает к чёртовой матери, оставляя по себе только безжизненный каньон.       – Так, - кивнул Торин, - но как бы мал ни был камень, брошенный в реку, всё ж это уже другая река.       – Да так уж, - фыркнула Ктулха, - если камень реально мелкий – да если даже их там будет 50 где-то на дне, с поверхности ты ничего не заметишь. Нужно несколько самосвалов этих камней вывалить, чтоб уровень воды хоть немного поднялся. Или уж кидать так валуны не меньше того, каким Азога убило. Я ещё в Эреборе маленько все эти вещи поняла, да. Щас, конечно, этот наш штатный проповедник заведёт шарманку о равной и непревзойдённости ценности каждой жизни и недопустимости делить людей на щебень и валуны…       – Не, не заведу. То есть, рад, если я в ваших глазах вырос в эдакого защитника маленького человека, надеюсь таковым и оставаться. Но сама жизнь, выбор, делаемый самими людьми, немного таки это деление проводит. Смотрите, - я поднял чашку с драже, покрутил у Ктулхи перед носом, - видите? А теперь, - я вытащил одну драже, - видите изменения?       – Ну, видела, как вы взяли, откуда взяли. Если ещё щас покрутите, а тем более встряхнёте – уже не буду понимать, откуда вы взяли. Потому что их много. Типа, понимаю мысль, людей-то ещё больше, даже щас, а в нашем времени 7 миллиардов. Но драже во-первых все одного цвета, во-вторых раздельны, не связаны друг с другом. Люди не столь одинаковы и связаны друг с другом родственными, дружескими, деловыми связями.       – Да, всё верно. Скажите, сможете ли вы перечислить всех офицеров армии Наполеона?       – Ни одного не смогу, - спокойно созналась Ктулха, - ваще там никого не знаю. Хватит давить интеллектом, и так задавили уже.       – Ничего, я тоже не могу. И мало кто смог бы – именно офицеров вообще, всех, не только наиболее отличившихся, вошедших в учебники генералов. В общем, на одного стало меньше. И знаете чо? Никто этого не заметил! История переписалась как миленькая, Аня проверяла, Ане можно верить. Я глубоко не вникал, мне войнушки не интересны, как знаете. Не, кое-что по мелочи изменилось, но буквально по мелочи, его отрядом командовал какой-то другой, немного более способный молодой человек, и возможно, у него были какие-то перспективы, но где-то в начале вторжения в Россию подрался на дуэли с другим офицером, из-за какой-то знойной женщины, с французами это норма. Вроде, в своих боевых качествах был покруче, зато выбыл с дистанции раньше, короче, то на то и вышло. Надо ль говорить, что устрани я самого Наполеона…       – Так, в смысле – устрани? Вы что, убили человека?! ВЫ?!       – Типун вам на язык, какое убить? Прожил даже дольше, чем изначально должен был. Ненамного, но всё же. Не скажу, что счастливо… Но с армией да, его пути разошлись решительно и насовсем. Какая армия с дыркой в морде, почти сожжённым языком и отсутствием четверти зубов? То есть, так-то вполне мог и кони двинуть, но крепкий оказался…       – То есть, это таки вы? Что вы с ним сделали? – глаза Ктулхи медленно, но неуклонно лезли из орбит, Ториновы, кажется, тоже, его видел боковым зрением.       – Выстрелил в лицо щёлочью. Не земной, что вперёд нашёл, о чём достаточно знал, мне нужен был достаточно разрушительный эффект, сравнимо с едким натром…       – Пиздееец, просто пиздец! Либо я перепила и щас вижу бредовый сон, либо и этот, блядь, человек учит меня гуманности?! Вот мне щас как укладывать в голове, что вы на это способны? Весь такой против насилия, мейк лав, нот вар, презренное оружие…       – Наверняка у твоего друга были основания, - вклинился Торин, кажется, он с этим аргументом не только к Ктулхе, но и к себе.       – Да я даже не сомневаюсь! Сам факт…       – А разве я хоть раз говорил, что невинен как невеста, хоть единый раз? Да, я и до этого, в прежних жизнях, бывал причиной чьих-то увечий или смерти. Фантастически успешен в этом не был, поручать мне работу киллера Маллен и не помышлял, из меня и просто диверсант на стабильную 3. Нет, никуда мой блок на насилие не делся, видимо, вы его неправильно поняли. Я пасую перед агрессией и с трудом могу агрессировать сам, и мне сложно нанести удар, но иногда я это могу, вон, в госпитале видели. А выстрелить не скажу что прям легко, но и не особо сложно. Это довольно простое действие, его главное совершить в нужный момент. Просто нажать на курок, или кнопку, или поршень шприца. Там нечто вроде шприца-пистолета, подобные для вакцинации скотины применяются. У меня бывали проблемы с тем, чтоб совершить что-то в нужный момент, особенно когда момент короткий и очень ответственный. Прыгнуть и ухватиться – посложнее, примерно так же сложно, как выстрелить по мишени, которая мелькает перед тобой на единый миг. Вот, вот сейчас надо это сделать, а ты боишься, ты медлишь… Некоторые проблемы из-за этого бывали. Здесь тоже пришлось немного собирать решимость… Типа, понимаете, я точно знаю, что сделаю это, надо просто собраться с духом и сделать, вот прям щас взять и сделать. Как нырнуть в воду. К счастью, да, малость научился я преодолевать мандраж. Благодаря этому кстати и с бесноватым всё довольно легко получилось. Действия, вроде, совершенно разные, механизм в основе один.