Сватовство к Сванвейг

***

      Дни случаются разные. Пасмурные и солнечные, теплые и морозные, туманные и ясные. Но Сванвейг всегда любила те, похожие на сумерки, темные и тихие, что выдавались в конце октября и в ноябре. На берегу небольшого залива, где она родилась, холодные морские воды в это время года приносили на своих волнах пронизывающие ветра, а они — влажную дымку и завораживающую тишину. Жизнь в такие дни, казалось, замирала. Сванвейг нравилось стоять на пороге, укутавшись в меховой плащ, и вслушиваться в едва различимый шум волн, в гул и гудение, доносившиеся с той стороны, где стояли кузница, столярные мастерские и верфь, в мерный шелест высоких черных сосен, окружавших стеной их большой дом, и редкие крики одиноко круживших где-то вдали чаек. Она совсем не обрадовалась, когда отец сказал, что, как только минут самые жестокие холода, они уплывут в Англию. Сванвейг хотелось путешествовать, плавать по всем окрестным островам вместе с отцом и старшим братом, совершать набеги на чужие далекие берега, сражаться плечом к плечу с верными воинами. Но после набега, удачным он был или нет, ей хотелось бы всегда возвращаться домой, в Харольдсборг. А из предстоящей поездки в Англию, Сванвейг это знала, она уже никогда не вернется сюда, к берегам острова Фюн. — Отец, право же, лучше бы я родилась мужчиной! — заявила она, когда вся семья собралась в Высоком Зале для вечерней трапезы. Услышав это, отец Сванвейг, ярл Скьёльд, поморщился, отодвинул в сторону свою тарелку с еще дымившимся запеченным лососем и покосился на жену. Та выразительно посмотрела на Сванвейг, которая, не встретив словесного отпора, продолжила: — Твой сын служит тебе и народу, сражаясь с саксами и франками, привозя в Харольдсборг богатую добычу, — она выпрямилась и обвела взглядом присутствующих, наблюдая за их реакцией на упоминание о брате. Все молчали. — А я должна служить тебе этим… Кивком головы Сванвейг показала на свои колени и низ живота. — Ну хватит! — повысил голос ярл Скьёльд и ударил кулаком по потемневшей от времени и сырости деревянной столешнице. — Вот, посмотри! — указывая пальцем на дочь, обратился он к жене. — До чего довело это твое воспитание! Вырастили воительницу на свою голову! — А чем я хуже Свейна?! — закричала в ответ Сванвейг. Сам Свейн лишь качал головой и широко улыбался, обмениваясь понимающими взглядами с их матерью и успевая уплетать свою порцию лосося. — Дура! — не выдержал Скьёльд. — Как ты не поймешь, что ты для нас ценнее тысячи воинов?! Какой мне прок от еще одного ратника в отряде, если при каждом набеге мы теряем убитыми от пяти до двадцати человек?! — он с шумом выдохнул и сдвинул широкие светлые брови. — Только ты сможешь сделать то, что не под силу никому из моих людей, — укрепить нашу дружбу с королем Эмметтом! Его сын здоров и полон сил. Он будет тебе хорошим мужем. А твои дети будут править Англией. — Прислушайся к отцу, — строгим голосом обронила мать. И Сванвейг, видя, что поддержки от брата ждать нечего, замолчала, подыскивая слова, чтобы возразить. — Хочешь воевать — так воюй! Никто тебя не держит! — уже спокойнее, но все еще раздраженно продолжал ее отец. — Но только подальше от моих глаз! И запомни, никто не вступится за тебя, если попадешь в плен, никто не придет на помощь, если останешься калекой! На этом красноречие ярла иссякло. По Высокому Залу разливалось почти осязаемое негодование вперемешку с возмущением и обидой. — Кто же подарит мне внуков, если ты будешь воевать, как Свейн? — спросила мать. — Его будущая жена могла бы… — парировала Сванвейг, снова покосившись на брата. — Ха! — выдал тот, рассмеялся и снова покачал головой. — Если каждая будет думать, как ты, наш народ вымрет! — объявила мать, хмуро посмотрев на взбунтовавшуюся в который раз Сванвейг. — Я не каждая! — вспыхнула она. — И я не хочу навсегда покидать Харольдсборг и жить в Англии!.. И замуж я не хочу. Слова прозвучали тихо, но отчетливо. Мать снова укорила ее взглядом, а брат криво ухмыльнулся, скосив в ее сторону глаза. Все знали, что Сванвейг не хотела покидать родные берега и выходить за неизвестного ей человека. Но решение ярла Харольдсона оставалось неизменным — либо его дочь отправляется в Гримсби, где выходит за принца Грира, сына Эмметта Камнеголового, либо навсегда покидает дом и живет, где и как вздумается, не рассчитывая на поддержку семьи. Как же странно получалось! — вот Сванвейг жила шестнадцать зим в родном Харольдсборге, почитаемая и уважаемая всеми, любимая отцом, матерью и даже бесшабашным-воякой, братцем Свейном, а теперь ее насильно хотели отдать чужестранцу и навсегда лишить дома. Что же изменилось с приходом семнадцатой зимы? Размышляя над своим незавидным положением, Сванвейг думала, что можно было бы наняться в дружину к другому ярлу в Лунд или Оденсе, или Рибе. Она представляла, как придет туда и скажет, что Сванвейг Скьёльддоттир из Харольдсборга хочет служить рядовым воином ярлу Сигварду или ярлу Олу. Но это в любом случае значило, что домой ей путь закрыт. А другие ярлы непременно станут насмехаться над ее отцом и захотят напасть на Харольдсборг, узнай они о том, что Скьёльд не смог сладить с дочерью. По всему выходило, что ее принудительное изгнание в Англию лучше для семьи и народа, чем попытки жить жизнью простого вояки. Если бы отец ценил ее как воина, давно бы взял в дружину, и они вместе совершили бы набег на Гримсби вместо того, чтобы плыть туда на поклон, заискивая перед Эмметтом и его прихвостнями. Приняв в соображение все эти невеселые мысли, Сванвейг уговаривала себя спокойно дождаться прибытия в Англию. Возможно, жизнь там будет не столь ужасной, как представляется, а будущий муж не окажется отвратительным, вонючим куском собачьего дерьма, и позволит ей жить в относительной свободе. Ее мать, Ингегард, также помогала принятию дочерью своей участи. Норвежка, привезенная когда-то ее отцом в жены ярлу Скьёльду, мать давно забыла, как выглядят очертания берегов фьорда, рядом с которым она когда-то выросла. — Такова участь женщин, — говорила она. — Я тоже хотела сама творить мою судьбу, но боги и мой отец решили иначе. Меня привезли сюда, где все поначалу казалось чужим и отталкивало, но потом я встретила твоего отца и поняла, что могу быть очень счастлива рядом с ним. — И как ты это поняла? — допытывалась Сванвейг. — Он смотрел на меня по-особенному, — мягко улыбалась мать. — Я прочла в его взгляде волнение любви. — Ну это же папа! — и Сванвейг выразительно взглянула на мать, давая ей понять, что одно дело — отец, и совсем другое — чужой человек из Англии.

***

      Уже в начале февраля они отплыли из Харольдсборга, чтобы через две недели прийти в Гримсби. Это был довольно оживленный, хоть и небольшой портовый город. Сванвейг он показался меньше по размеру и беднее, чем родное поселение, не говоря уже об Оденсе или Рибе. И пока прибывшие с ними люди ее отца вытаскивали на берег драккары, Сванвейг, в сопровождении матери и брата, отправилась в город. У причала их ждали люди короля Эмметта. От мысли о том, что кто-то из встречающих может быть тем самым принцем Гриром , у Сванвейг участилось дыхание, а руки сами собой сжались в кулаки. Она вглядывалась в лица тех воинов англов, что стояли ближе. Мать подталкивала вперед и то и дело осуждающе косилась — ей не нравилось, что дочь рассматривает незнакомых мужчин. — Добро пожаловать в Гримсби! — приветствовал высокий, уже немолодой воин. — Король Эмметт и его наследник, принц Грир, ждут вас Большом Доме! Сванвейг облегченно выдохнула. Дождавшись отца и его приближенных, они отправились к Большому Дому на предложенных встретившими их лошадях. Непривычная к седлу, Сванвейг порадовалась, что путь оказался не слишком долгим. Большой Дом был виден издали и представлял собой трехэтажный деревянный дворец, увенчанный причудливыми башенками. Когда их ввели в главную залу этого поистине огромного дворца, Сванвейг старалась ни на кого не смотреть, прекрасно зная, что ее рассматривают все многочисленные дружинники и советники короля англов. Она шла сразу вслед за отцом. Тот вместе со Свейном уже не раз бывал здесь, а потому держался просто, но с достоинством и, как и всегда, вел себя уверенно. Король Эмметт вышел ему навстречу, поднявшись со своего устланного мехами широкого кресла, и тепло приветствовал, заключив в объятия. В этот миг Сванвейг, не желавшая рассматривать правителя англов и его свиту, нашла взглядом молодого мужчину, стоявшего рядом с королевским троном. Коренастый, широкоплечий, светловолосый, с аккуратной бородой и в опрятной, не лишенной украшений одежде, он показался ей самым обыкновенным, ничем не примечательным, но и не отталкивал. Его светло-голубые глаза тоже с интересом изучали не ожидавшую такого внимания Сванвейг. Однако ее замешательство продлилось недолго. Их с Гриром представили друг другу. Принц сказал, что рад встрече и знакомству. Сванвейг тоже, гордо держа светловолосую голову, откинув тяжелые косы, сказала, что очень рада. Формальности и приличия были соблюдены. Вскоре довольные друг другом король и ярл сели пировать. А Сванвейг и ее матери было предложено отдохнуть после долгого плавания. В другой раз она бы непременно возмутилась тому, что им не позволяют принять участие в пиршестве, но на этот раз так устала, что желала только лечь на мягкую перину. Горланить застольные песни, славить короля Эмметта и отца, опрокидывая в себя море эля, сейчас в планы Сванвейг не входило. Перед тем, как заснуть, она еще раз воскресила в памяти образ принца Грира и… ничего не почувствовала. Ничего — это уже кое-что, когда речь идет о чужом человеке — с этой мыслью Сванвейг и погрузилась в крепкий сон. Ни о каком «волнении любви» речи, разумеется, не шло. Но Сванвейг и не ждала его. Она не верила в любовь. Дочь ярла Скьёльда доверяла зрению, обонянию, своему телу, которое умело чувствовать жар и холод, голод и усталость. Сванвейг верила преданным отцу воинам, солнцу, луне и звездам. Полагалась на ветер, на секиру, на меч, на силу собственных рук и быстроту реакции. А все то, что она не могла почувствовать, увидеть или испытать, для нее было лишь пустой болтовней, выдумкой для детей. Народ в Англии, как Сванвейг вскоре узнала, был охоч до всевозможных выдумок — легенд, поверий, суеверий, сказаний и баллад. Когда она с семьей переехала в подаренный им просторный дом, расположенный рядом с лесной опушкой, приставленные к ней прислужницы стали потчевать Сванвейг рассказами о всевозможных чудовищах, обитавших в лесной чаще. Язык у англов был хоть и непохож на родной, но простой и легко запоминающийся. Сванвейг, слушая рассказы служанок, быстро учила новые слова. Особенно красивыми казались легенды об эльфах. Те, называемые фаэйри, жили якобы в дремучих лесах в глубине острова и были его хранителями, охранявшими лес от незваных гостей, пришедших туда с недобрым намерением. Удивляясь тому, что христиане верят в такую небыль, Сванвейг, однако, любила слушать древние сказания. Они переносили ее воображение далеко от Гримсби, давая пищу для размышлений. — Давай, Гвеннит, расскажи мне еще про фаэйри! — просила Сванвейг свою любимицу из местных служанок перед тем, как улечься спать. Тогда проворная и легкая на подъем Гвеннит ставила на стол свечу, забиралась с ногами к Сванвейг на кровать и, блестя в полутьме темными глазами, начинала свой рассказ: — Фаэйри мы здесь зовем тех, кто обитает под холмами, в пещерах на севере и в темных лесах, куда никогда не приходил никто из людей, — шептала Гвеннит, явно гордившаяся тем, с каким всепоглощающим вниманием слушала ее Сванвейг. — Они очень красивы лицами, высоки и стройны. Мало кто их видел, но, говорили, если увидишь кого-то из них, сразу поймешь, что он или она не человек. Еще есть примета, по которой можно узнать фаэйри — их уши. Они сверху заостренные, острые уши… И голоса, как поговаривают, у них необычно звонкие и мелодичные. Ими они и поют свои сладкозвучные песни, которыми можно заслушаться… Здесь, в наших краях, живет немало фаэйри, но рассказывали, будто большая их часть принадлежит иному миру. Моряки говорили, тот мир лежит далеко на западе, за бескрайним морем. И когда-нибудь все фаэйри исчезнут… Они уплывут на запад, в свой мир, где будут жить в благоденствии и радости, играя на флейтах и напевая… А нам, людям, в тот мир путь закрыт… — А ты их видела? — спросила Сванвейг. — Встречала фаэйри? — Нет же! — мечтательно улыбнулась Гвеннит. — Их почти никто не видел! Я вам пересказала то, что сама с малого возраста слышу. — Да, интересно… — Но я бы хотела их увидеть, — снова заговорила Гвеннит. — Хоть и говорили, что те, кто их видел, пропадали потом. Чахли от тоски или исчезали бесследно… — Я не верю в такое… На лице Сванвейг появилась кривая ухмылка. — А что вам в них верить? — озорно подхватила Гвеннит. — Скоро за принца нашего выйдете и перейдете в Большой Дом. И я с вами… — она довольно улыбнулась и закатила глаза. — Буду вам помогать и деток ваших нянчить. Хорошо нам будет… — Тебе-то хорошо, — со вздохом ответила Сванвейг. — Будешь жить под моей защитой в лучшем доме города. Ни мужа, ни отца не надо слушаться… — Не надо, потому что не они меня кормят, привечают и просят рассказывать на ночь про эльфов, — отшутилась прислужница и тихонько засмеялась. А Сванвейг молчаливо завидовала той беззаботной легкости, с которой юная Гвеннит думала о будущем. Сама Сванвейг смотрела вперед с тоской. Ее свадьба с Гриром должна была состояться в конце года, сразу после Самайна. А перед этим отец и король Эмметт рассчитывали совместными силами совершить набег на поселения франков, что располагались на юге, в пределах большой земли. К набегу тщательно готовились. Планировалось, что в нем примут участие дружины ярла Скьёльда, его сына Свейна, а также воины короля Эмметта Камнеголового и принца Грира. Отплывать собирались в конце весны и пробыть в отлучке все лето. Сванвейг с матерью должны были остаться гостьями в Гримсби до возвращения мужчин и успеть, вместе с супругой короля и его дочерями, подготовить все к свадебному торжеству.

***

      В последние дни февраля погода в Гримсби и окрестностях чудесным образом стала совсем как в середине апреля. Небо прояснилось, показав сверкающую бирюзой высь, солнце блестело и грело совсем по-весеннему. Предчувствуя очередной теплый ясный день, Сванвейг проснулась ранним утром и, умывшись, собралась в дорогу. Ей не терпелось обследовать близлежащий лес, а может, и дойти до деревни под названием Торсби, которая, судя по указаниям местных жителей, располагалась сразу за лесом, если держаться направления на юго-запад. В этом направлении Сванвейг и отправилась, никому ничего не сказав и надеясь в скором времени выйти на дорогу, которая бы привела ее в Торсби. Взяв с собой обычные для походного воина вещи и вооружение, Сванвейг не опасалась одинокой дальней прогулки. Живя в Харольдсборге, в теплое время года она нередко сбегала на день-другой в лес или уплывала на подаренной отцом лодке на негласно принадлежавший ей крохотный островок, располагавшийся неподалеку. Там она привольно жила, проводя дни в полном одиночестве, ночуя в собственноручно сооруженной палатке и ни о чем не беспокоясь. Сванвейг шла бодрым уверенным шагом и быстро углубилась в лесную чащу. Вскоре со всех сторон ее обступили вековые дубы, перемежавшиеся с редкими березками и липами. Кое-где виднелись кустарники вечнозеленого самшита. А вот Гримсби уже не было видно, как не было пока и дороги на Торсби. Замечая набухшие почки на ветвях и первую молодую травку, пробивавшуюся сквозь влажный ковер из прошлогодних листьев, Сванвейг наслаждалась прогулкой. Она шла и шла, совсем потеряв счет времени, беззаботно напевая на родном языке и радуясь, как ребенок. Солнце щедро заливало еще не успевший надеть весенний наряд лес живительным светом. Хотелось снять плащ и верхнюю куртку. Сделав зарубку на гладком стволе высоченного бука, Сванвейг расстелила плащ посреди небольшой поляны, уселась на него и достала флягу, а также прихваченное из дома съестное. Едва она откусила кусок рыбного пирога, как справа на краткий миг мелькнул и тут же исчез за деревьями чей-то силуэт. Сванвейг замерла и прислушалась, оглядываясь вокруг, стараясь рассмотреть среди древесных стволов промелькнувшую фигуру, но никого не заметила. Это могло быть и животное. В здешних краях водились вепри и волки, но Сванвейг была уверена, что увиденный ею силуэт принадлежал человеку. Решив, что ей попросту показалось, она спешно дожевала свой обед, отхлебнула из фляги воды, собрала плащ и снова отправилась в путь. Сванвейг долго шла в нужном, как ей казалось, направлении, но вдруг замерла, увидев на одном из буков зарубку, собственноручно сделанную несколько часов назад. Вздрогнув, она закусила губу и взглянула на солнце. Судя по его положению, было уже четыре пополудни. Самое позднее через два часа лес погрузится в непроглядную тьму, а она еще не вышла на дорогу на Торсби и, похоже, все это время ходила кругами. Сердце тревожно застучало в груди, холодок пробежал вдоль спины. Приосанившись и оглядевшись по сторонам, Сванвейг решила остановиться. До Торсби она сможет дойти и завтра, а сейчас самым мудрым решением будет повернуть обратно. Да, надо возвращаться в Гримсби. Главное — правильно выбрать направление. Идти на северо-восток. Стараясь восстановить сбившееся дыхание, Сванвейг глубоко вдохнула и вдруг снова заметила темневшую вдалеке чью-то фигуру. — Эй! Постойте! — окрикнула она прежде, чем сообразила, что делает. Фигура замерла, коснувшись ствола тонкой березки. — Я хотела дорогу спросить! На всякий случай Сванвейг нащупала за поясом метательный топорик. У пояса также висел длинный кинжал, а в голенище правого сапога прятался еще один. Сердце затрепыхалось как рыба, попавшая в сеть. Неужели сейчас придется иметь дело с разбойником или одичалым охотником, не терпящим гостей в своем лесу? Незнакомец, выглядевший широкоплечим, высоким и стройным, шел к ней спокойным, неспешным шагом. По мере его приближения Сванвейг смогла увидеть, что на нем темно-бурый, под цвет древесных стволов, теплый плащ, надетый поверх длинной, почти до колен, темно-зеленой шерстяной куртки, подвязанной ремнем из выделанной мягкой кожи. Пряжка ремня и скреплявшая плащ фибула блестели и казались серебряными. У пояса незнакомца были прикреплены черные ножны, в которых покоился меч с черненой рукоятью, формой клинка напоминавший большой охотничий нож. Капюшон плаща неизвестного был надвинут на лицо. Это не понравилось Сванвейг, так и не убравшей руки с рукояти своего топора. — Вы звали? — осведомился человек в капюшоне, остановившись шагах в десяти от нее. — Да, — покачала головой Сванвейг, осматривая его, собираясь с мыслями. — Я иду в Гримсби. Это здесь рядом… Вы не оттуда? Незнакомец отрицательно покачал головой и сказал, чуть помедлив и, как показалось Сванвейг, улыбнувшись: — Я могу показать дорогу. Голос у него был грудной, но приятный, а весь вид говорил о том, что этот мужчина, подобно самой Сванвейг, только сегодня отправился бродить в лесах в одиночестве. Одежда и амуниция выглядели чистыми, как и его высокие сапоги из мягкой кожи. — Благодарю, — она учтиво кивнула, стараясь не приближаться слишком близко к неожиданному проводнику. Доверять ему причин не было. Но и выказывать очевидное недоверие казалось неправильным, ведь она сама остановила его и спросила о дороге в Гримсби. Какое-то время молча шли через лес — неизвестный человек впереди, а Сванвейг за ним. Увлеченная своими опасениями и посторонними мыслями, стараясь поспевать за быстро и легко передвигавшимся спутником, она поначалу даже не заметила, что ее сопровождающий двигался, не производя совершенно никакого шума. Сухая трава и ковер из жухлых листьев под его ногами не приминались и не хрустели, ни одна былинка не надломилась под его сапогом. Ветви деревьев, казалось, сами раздвигались, чтобы не задеть его плеч. — Вы живете в Торсби или где-то неподалеку? — решилась начать разговор Сванвейг. — Да, здесь недалеко… — был неопределенный ответ. — А в лесу охотой промышляете? — Нет, — бросил он через плечо. — Просто гуляю. А вы? Вопрос прозвучал так, словно незнакомец задал его вынужденно, а вовсе не из желания узнать, что молодая и не лишенная привлекательности Сванвейг одна делает в лесу. — Я тоже гуляла, — отчеканила она. — Здесь очень красиво. — О да! — оживился незнакомец. — Сегодня этот лес показался мне одним из самых красивых, что я видел… Произнеся это, он оглянулся и окинул взглядом шедшую в нескольких шагах позади Сванвейг. Глаза неизвестного при этом ярко блеснули из-под капюшона. — Вы много где бывали? — запыхавшимся голосом спросила та, вмиг насторожившись. — Да, люблю путешествовать, — сказал проводник и остановился, а затем повернулся, убирая с лица капюшон. — И смотреть на то, что красиво… Взглянув на него, Сванвейг тоже остановилась и замерла, всматриваясь. Никогда раньше не приходилось ей видеть подобного лица. Трудно было найти слова, чтобы описать его. Правильные черты казались слишком правильными, свежая гладкая кожа — слишком гладкой и свежей, а легкий румянец, покрывавший чуть впалые щеки, — слишком идеальным. В этом лице все было слишком… идеальным. Но особенно Сванвейг поразили полные холодного прозрачного льда серые глаза, внимательно смотревшие на нее из-под темных бровей. Волосы стоявшего недвижно, словно давая возможность рассмотреть себя, незнакомца тоже были темными. Прямые и блестящие, они терялись в капюшоне. Отдельные пряди, что выбились из-под него, были заплетены в тонкие косы, скрепленные серебряными бусинами. — Идемте же! — сказал он, отворачиваясь и снова сдвинув на лицо капюшон. — Иначе не поспеем до темноты. Кивнув, Сванвейг, стряхивая охватившее её наваждение, помотала головой и устремилась за человеком в капюшоне, прислушиваясь к звукам леса и тщетно стараясь уловить хоть малейший шум от его походки. Вскоре сумерки стали гаснуть. В лесу стремительно темнело. Начали раздаваться голоса вечерних птиц. Сжав зубы, Сванвейг, чьи ноги гудели от усталости, старалась поспевать за своим проводником и чуть не упала, зацепившись носком сапога за торчавший из земли корень. Неожиданно незнакомец подхватил ее, не дав коснуться земли. Мгновение назад этот человек был в десяти шагах впереди, но вот он уже бережно поддерживал учащенно дышавшую Сванвейг за плечо, подавая руку, помогая подняться. — Держитесь за меня, — предложил он, когда она выпрямилась. — Мы скоро придем. Непривыкшая доверять чужакам, Сванвейг каким-то шестым чувством поняла, что на этот раз все иначе. Незнакомцу можно было доверять. Все еще опасаясь быть застигнутой врасплох, она, помедлив, ухватилась за плечо своего провожатого, и они снова зашагали одному ему известной тропой. Дорога через стремительно темнеющий лес казалась бесконечной. Но, опираясь на плечо незнакомца, идти стало намного легче, и Сванвейг уже не чувствовала прежней усталости. Воздух сделался холодным, а лес — черным. Они передвигались в полнейшей темноте, не освещаемой ни луной, ни звездами. Однако её провожатый-незнакомец словно не замечал этого. Он по-прежнему шел бесшумной легкой, не знающей усталости походкой, минуя деревья, ямы и встречавшиеся на пути кочки, как если бы прекрасно различал их в сгустившейся вокруг темноте. Наконец впереди замельтешили огни, и уже скоро они оказались на лесной опушке, от которой отлично был виден раскинувшийся вдалеке, у самого морского берега, Гримсби. Сванвейг облегченно вздохнула. Сердце ее наконец замедлило свой ритм, а дыхание выровнялось. — Благодарю, — снова сказала она, протягивая ему руку. Кивнув, он спросил: — Надеюсь, вам понравилась прогулка? Его рука показалась холодной, а рукопожатие — неожиданно мягким, ускользающе-ласковым. Сванвейг устало улыбнулась и сказала: — Да, конечно… Но я рада, что мы рядом с Гримсби… — Был рад помочь, — отозвался неизвестный. — Мне пора. Прощайте! И он шагнул в темноту, бесшумно растворившись в ней, не позволяя определить даже направления, в котором скрылся. — Прощайте… — прошептала, вглядываясь в темень леса, оставшаяся в одиночестве Сванвейг.

***

      Когда Сванвейг появилась на пороге дома, снаружи и внутри поднялся настоящий переполох. Отец прижимал ее к себе, ругая последними словами и крича, что принц Грир уже собрал отряд, готовый отправиться с факелами и собаками на поиски безголовой девицы, мать плакала, брат качал головой и тоже выкрикивал упреки. И только дворовые псы с радостью приветствовали ее поздний приход, да служанки шепотом слали благодарения всем богам за то, что их госпожа возвратилась целой и невредимой. — Где ты была?! — надрывался Скьёльд. — Мы не знали, куда себя деть! Твоя мать боялась не пережить этой ночи, если ты не вернешься! — Ну ты, как всегда, — криво усмехался Свейн. — Бедовая у меня сестра… — Сванвейг, дочь, почему ты не сказала, что уходишь на весь день? Почему ушла одна? — вопрошала с укором мать. — Прости, — повернулась к ней Сванвейг. — Я гуляла в лесу… Я ведь всегда уходила одна, когда мы жили дома… На самом деле она опасалась, что мать попытается ее не пустить или навяжет в попутчики кого-то из слуг или отцовой дружины. А Сванвейг хотела гулять по лесу одна, но сказать об этом матери не решалась. Дождавшись, пока крики и причитания стихнут, она прошмыгнула в отведенную ей комнату, поманив за собой присутствовавшую при семейной сцене Гвеннит. Та тут же проворно накрыла снявшую отсыревшие от вечерней влажности плащ и куртку Сванвейг шерстяным покрывалом, принесла дымящийся мясной бульон и испеченный утром хлеб, а потом заговорила, разжигая огонь в камине и свечи на столе: — Как же я боялась за вас! Как дрожала! — Гвеннит вздрогнула и сжала на груди руки. — Сердце в пятки ушло, когда стемнело, а вас нет как нет… Везде мы вас искали, звали! Леди с ног сбилась, вся побледнела! И как не страшно вам в лесу одной, да еще в темноте-то? Даже думать не хочу, что бы было, не возвратись вы до полуночи! — А чего бояться-то? — спросила слегка разморенная теплом и горячим бульоном Сванвейг, уплетая размоченный хлеб. — Как чего?! — всполошилась Гвеннит. — Такая ночь сегодня! Уж такая! Жуть, а не ночь! Ведь сегодня конец зимы! Последняя ночь Дикой Охоты! — Дикой Охоты? — переспросила, оживившись, Сванвейг. — Да! — громким шепотом подтвердила служанка. — В эту ночь в последний раз за зиму Дикий Гон с запада на восток проносится по всем лесам, по полям, рекам и даже по небу! Ветер воет, и сквозь него слышны звуки охотничьих рогов и собачий лай. Кровь холодеет в жилах, если, не приведи Господь, услышишь топот их коней. Говорят, у тех коней пар пышет из ноздрей, а у тех псов глаза горят красным пламенем, как и у самих охотников… — частила Гвеннит изменившимся севшим голосом, глядя расширенными глазами куда-то поверх Сванвейг. — А лица их бледны или скрыты под забралами шеломов. Длинные черные волосы их треплет ветер. Они бешено мчатся на черных лошадях, не разбирая дороги… Кто увидит их близко — исчезает навеки или умирает на месте… А если заметишь Дикую Охоту над городом — жди больших несчастий! Нельзя выходить из дому в ночь, когда сам Предводитель Охотник преследует свою дичь, чтобы принести ее в жертву… — А кто он, этот Предводитель? — полюбопытствовала Сванвейг. — Король Дикой Охоты… — прошептала Гвеннит. — Никто не знает его имени, но сказывают, будто он правит Неблагим Двором фаэйри, что не подчиняются нашим законам. В его Дикой Охоте вместе с ним скачут те, кто насылает порчу и проказы, мороки и неурожай, похищает детей и заманивает путников чарами, чтобы высасывать из них силы. А потому я очень боялась за вас, ведь известно — всяк, кто встречается им на пути, становится добычей их злобных псов, — Гвеннит вздрогнула и сморщилась, готовая заплакать. — Не плачь, — успокоила ее Сванвейг, подойдя к окну, чтобы закрыть ставни и задернуть занавеску. — Давай спать, Гвен, я устала… Устроившись под несколькими слоями теплых покрывал, Сванвейг только тогда вспомнила о своем необычном провожатом. Вспомнила его лицо, льдистые серые глаза, чёрные ресницы и то, как он бесшумно и грациозно шел, ведя ее за собой сквозь лес. Сложно было сказать, сколько незнакомец прожил зим, но он точно был не старше Свейна, пережившего свою двадцатую зиму. Попеняв себе, что так и не спросила его имени, и подумав, что вряд ли им вновь доведется встретиться, Сванвейг заснула. Во сне она видела, как несется высоко в небесах призрачная свора гончих, вслед за которой, окутанная клубами темно-синих облаков, бешеным галопом скачет кавалькада черных всадников.

***

      Как-то незаметно в Гримсби пришла весна. Ливни то сменялись ярко светившим солнцем, то вновь начинали лить. Ветреная погода то и дело сменялась штилевой, когда не долетало ни малейшего ветерка, ни с моря, ни с суши. Зацвели желтым цветом рапсовые поля. Подошло время для мужчин отправляться в плаванье к берегам франков, в Нормандию. Все было готово к набегу, и Сванвейг завидовала брату и верным их отца — ей самой хотелось побывать в Нормандии. С принцем Гриром за эти месяцы они так и не сблизились, несмотря на все его попытки покорить Сванвейг и ухаживать за ней на правах будущего супруга. Сама она не знала, чего ждать от будущей семейной жизни, хоть и старалась свыкнуться с мыслью, что Гриру суждено стать ее мужем. Сванвейг боялась замужества, но мать говорила, что это нормально — бояться неизвестности и что со временем дочь лучше узнает своего мужчину, а он узнает ее, после чего и начнется их совместный путь. — Я вижу, ты ему нравишься, — говорила мать. — И он тебе не противен. — Я просто не представляю себя чьей-то женой, — отвечала Сванвейг, честно старавшаяся вообразить, как могла бы стать хозяйкой Большого Дома с кучей обязанностей и забот. На ее плечи, вместе с королевским титулом, ляжет ответственность за Гримсби и окрестные селения. Ей придется распоряжаться в огромном доме — делать заготовки на зиму, варить эль, держать в порядке скот и, конечно же, вынашивать и рожать детей… Не о такой доле она мечтала… Мечты стремительно уходили в прошлое. Единственной радостью стали прогулки в окрестных лесах. Одну Сванвейг, как будущую жену принца, никуда не отпускали. Гулять она выходила под присмотром двух мужчин из охраны самого короля Эмметта, а еще часто брала с собой Гвеннит и кого-то из служанок матери. Зато теперь она могла спокойно отправиться с Торсби или в деревушку под названием Ладборо, расположенную еще дальше на юго-запад. Несколько раз она даже выезжала верхом, чтобы посетить другие места, отдаленные от города. Во время своих прогулок Сванвейг втайне даже от себя самой надеялась снова повстречать незнакомца в капюшоне. Она старалась найти то место, где они встретились, но тщетно. Ей так и не удалось больше отыскать небольшую поляну, посреди которой стоял бук, на котором она тогда сделала зарубку своим метательным топором. Так никому и не рассказав о встрече с неизвестным во время одинокой прогулки в лесу, Сванвейг, однако, пыталась расспрашивать жителей Торсби и других селений о следопытах и охотниках, которые промышляли в местных лесах. Охотники и следопыты, конечно, имелись, но их описания совсем не совпадали с тем, кого она видела в конце февраля. Его не знали здесь, и от этого Сванвейг почему-то становилось тоскливо. Чем больше проходило времени со дня их встречи с незнакомцем, тем отчетливей она могла вспомнить его совершенное лицо, фигуру, малейшие детали одежды и амуниции. Его образ все четче проступал в памяти удивлявшейся самой себе Сванвейг. Ведь они виделись всего несколько часов, из которых добрую половину провели в полной темноте. Только спустя месяцы она смогла по-настоящему оценить его поступок — лихой человек, разбойник или бродяга, попытался бы воспользоваться ею, а потом ограбить и убить, а он не только не сделал этого, но и несколько часов тащил ее, незнакомую, чужую, через кромешную тьму в сторону Гримсби и ничего не попросил взамен. Не привиделся ли он ей? — Сванвейг уже ни в чем не была уверена. Она лишь хотела снова встретиться с ним, но понимала — этой мечте тоже не суждено осуществиться. Летом, в отсутствие мужчин, подготовка к свадьбе с принцем Гриром шла полным ходом. Заготавливались продукты, варились эль и пиво, с юга привозилось вино, откармливался скот, который планировалось забить и подать к праздничному столу, шились наряды и делались украшения. Сванвейг, по задумке ее матери, Ингегард, должна была блистать. Невесте предстояло надеть самые богатые одежды и украшения, роскошные меха полярных лисиц, красные шелка, массивные золотые ожерелья и браслеты. Ее тяжелые светло-золотистые волосы уложат в высокую прическу и украсят золотыми заколками и обручем — тоже из чистого золота. Ее бледно-розовая кожа будет сиять и благоухать после горячей ванны, натертая драгоценными маслами, привезенными с Дальнего Востока. В самом начале сентября из набега вернулись мужчины. Добыча оказалась на редкость обильной и богатой. Отец привез для Сванвейг много ценных украшений, костяную шкатулку для них и небольшой изящный кинжал с кривым лезвием из необычной литой стали — редкость, попавшую в Нормандию из жарких стран. Принц Грир тоже привез для Сванвейг дары к свадьбе — отрезы ткани, ковры, золото и серебро. Он лично захотел преподнести причитающееся ей, придя в отведенный семье ярла Скьёльда дом. — Прошу, прими это в знак моего восхищения, — пожирая глазами оторопело глядевшую на него Сванвейг, начал Грир. Он выглядел возмужавшим после возвращения из набега. Видно было, что принцу довелось поучаствовать во многих схватках с известными своим боевым мастерством франками. — Благодарю тебя, — выдавила из себя Сванвейг и закусила губу — надо было еще что-то сказать, но она не находила слов. — Как ты провела эти месяцы? — нашелся Грир. — Ждала меня? Его глаза жадно блестели в тусклом вечернем освещении, отражая огоньки свечей. — Я отлично провела их, спасибо, — Сванвейг натянуто улыбнулась и решила сменить тему. — Расскажи мне о вашем походе. Где именно вы побывали? — Может, лучше о тебе поговорим? — неожиданно выдал Грир и хищно осклабился. — Я в Нормандии только о тебе и думал… — Он шагнул вперед и потянулся своей широкой ладонью к руке Сванвейг. — Думал, когда же смогу тебя обнять… Задержав дыхание, Сванвейг отпрянула от него и пробормотала: — Я еще не готова… На что Грир молниеносно прыгнул к ней, придвинувшись вплотную, и схватил за плечи, шепча в самое ухо и обдавая горячим дыханием: — Так приготовься, госпожа моя, потому что скоро тебе придется стать сговорчивее… — он хрипло засмеялся, исступленно разглядывая и словно обнюхивая замершую в его тисках Сванвейг. Попробовав вырваться, она поняла, что не может — Грир был сильнее. Его руки сжимали так, что не двинуться. На плечах останутся синяки. От осознания своей слабости хотелось кричать, но крик застрял в горле горьким комом. — Сразу после Самхунна ты станешь моей! — объявил принц, с недоброй улыбкой глядя на Сванвейг, и отпустил ее. — А сейчас наслаждайся подарками! С этими словами он швырнул ей под ноги звякнувший металлом тяжелый мешок, набитый серебряными и золотыми чашами, тарелками и кубками, которые тут же посыпались из него на дощатый пол. Сванвейг вздрогнула от их грохота. — До скорого свидания! — снова оскалился, сверкнув глазами, Грир и выбежал прочь, оставив прижавшуюся к стене Сванвейг одну. Ее била мелкая дрожь, а на глаза сами навернулись непрошенные слезы. Сглотнув и обняв себя за плечи, растирая их, Сванвейг срывающимся голосом позвала Гвеннит. Праздник сбора урожая, называемый здесь Самхунн, должен был состояться через две недели. Оставалось всего две недели свободы, после которых, как подумала Сванвейг, наступит конец ее жизни.

***

      Самхунн или Самайн, как его называли дома, праздновался в последний день октября. Природа уже щедро поделилась всеми своими дарами, земля отдала урожай, деревья — плоды, леса — грибы и последние терпкие ягоды. Король Эмметт, по случаю праздника, собирал под сенью своего чертога, в Большом Доме, верную дружину, советников, наиболее зажиточных горожан и крестьян, а также их семьи. Ярл Скьёльд со всей семьей также был приглашен и усажен за королевский стол. Сванвейг со строгим выражением лица сидела по левую руку от отца и намеренно пренебрегала знаками внимания, оказываемыми ей принцем, который громко смеялся, говоря с кем-то из сидевших рядом приятелей. Все лакомились зажаренными перепелами и гусями, изысканно приготовленными овощами и фруктами, пили яблочный сидр и медовуху. На столах горело множество свечей. Ужин начали с черного хлеба, обмакнутого в наваристую мясную похлебку. А по завершение трапезы многие гости отправились на окраину Гримсби, где уже горели большие костры, вокруг которых предстояло провести ночь в танцах, за кубком вина, прославляя старых богов, провожая лето и встречая зиму. Гвеннит, шедшая рядом со Сванвейг, надела по случаю нарядное платье и повязала вокруг головы, вплетя в темно-каштановые волосы, подаренные ей красные шелковые ленты. Она говорила без умолку, подбивая Сванвейг прыгнуть вместе через костер. — Возьмите мою руку, госпожа, и ничего не бойтесь! Сванвейг подумала, что ее любимая служанка так осмелела от выпитого вина и присутствия вокруг немалого числа юношей, пришедших как из города, так и из ближайших деревень. Самой ей было не до веселья — мысли путались, хотелось сбежать ото всех на край света, но любопытные взгляды гостей короля, то и дело останавливавшиеся на ней, не позволяли Сванвейг дать себе волю. Она без всякого желания прыгнула вместе с заливисто смеявшейся Гвеннит через большой костер, горевший посреди рапсового поля. Вокруг них было много других желающих прыгнуть. Все толпились, гомонили, выпивали, выкрикивали благодарности богам, прославления земле и небу, обнимались и пели. После пары чаш вина голова у Сванвейг пошла кругом. Всеобщее веселье охватило и ее. Теперь она, как и прочие молодые, смеялась, танцевала вокруг костра под звуки бубнов и тамбуров, бессчетное число раз прыгала через огонь вместе с Гвеннит и другими девушками. Радость и воодушевление царили в Гримсби той ночью. Хмельной народ англов и семья ярла Скьёльда беззаботно и счастливо праздновали Самайн. Но вот в толпе раздался оглушительный крик, услышав который многие мгновенно протрезвели. Головы повернулись в направлении, откуда кричали. — Аа-а-а! Бедаа-а! — выпучив глаза, кричала одна из служанок Большого Дома, чуть не падая прямо к ногам празднующих. — Что?! — послышались встревоженные возгласы. — Что за беда?! Что стряслось?! — Говори же?! — встряхнул ее за плечо Свейн. — Т-та-ам… — заплетающимся языком произнесла зареванная служанка, содрогаясь и оглядываясь на Большой Дом. — Что там?! Что ты видела?! — допытывался кто-то из мужчин. — Веди нас! — вышел вперед король Эмметт. И толпа, во главе с мужчинами королевской дружины, отправилась за ошалевшей от страха несчастной прислужницей, которая, как казалось, повредилась рассудком. Многие женщины вместе с детьми предпочли остаться у костров. С мужчинами отправились несколько девушек, в числе которых была и Сванвейг, шедшая рядом с братом и отцом. Приведшая их служанка, согнувшись и дрожа, дошла до неосвещенного факелами участка обширного двора, между Большим Домом и королевской конюшней. — Та-а-ам! — заикаясь, она показала пальцем на неширокий проход между строениями и зажмурилась, согнувшись, закрывая голову руками, и стала жалобно причитать. Сунувшись в проход, собравшиеся увидели лежащее в луже грязи обезглавленное тело. Чуть поодаль, у стены, притаилась отсеченная обоюдоострым мечом голова. Полное немого ужаса выражение мертвого лица навсегда запомнилось увидевшей его в факельном свете Сванвейг. Она крепко ухватила брата за плечо. Тот вздрогнул, но тоже неотрывно смотрел на ужасающее зрелище. Оба много раз видели увечных и мертвых воинов, но в этой смерти ощущалось нечто пугающее и завораживающее одновременно.