Гетопадение

      Глаза господина Шульца слипались: он успел уже тысячу раз пожалеть об обещании, данном сыну – врачу-то сразу было очевидно, что больной, лежащий сейчас в его собственной постели, обречён. Хотя время от времени воину и становилось лучше, господин Шульц не питал иллюзий: то, что он наблюдал, было лишь агонией, не более. А так – он умирал. В муках и прямо у Антона на руках. Клоки чёрных волос с запёкшейся в них кровью спадали на бледное измученное лицо, тело беспокойно выгибалось и застывало в причудливых позах, пока спазм не проходил.       Но единственное, о чём мог думать Антон: как, находясь в столь щекотливом положении, объяснить ребёнку, что его отец не волшебник, и при этом не сильно разочаровать. Лукас, кажется, хотел продолжить династию и тоже выучиться на врача. Что ж, тем лучше: станет отличным бухгалтером или рыбаком, или прекрасным не врачом.       Антон не считал себя бесчувственной скотиной, и ему безусловно было жаль парня. Не его вина, что он сочувствовал воину слегка больше, чем сочувствовал бы случайному прохожему. И всё же. Когда умирает кто-то молодой, да ещё и при таких печальных обстоятельствах, становится не по себе. Неважно, насколько большое у тебя за спиной «кладбище» – поневоле содрогнёшься от воспоминаний из прошлого и смутных тревог о будущем. Все мы не вечны, но это полбеды. Если от собственной смерти нам ни холодно ни жарко – она бывает лишь единожды и разрешается без нашего участия – то предчувствие смерти близких караулит за каждым углом.       Сколько лет могло быть парню, врач не представлял, но помнил, что без бороды воин выглядел младше. Наверное, ему сейчас где-то в районе тридцати. Господин Шульц попытался вспомнить себя в тридцать, тем более, это было не так чтобы очень давно. Однако он быстро одёрнул себя: в упражнениях на эмпатию не было особой нужды. Какая разница, раз Антону хотелось жить и сейчас, не говоря уже о «тогда»?       Больной жалобно застонал, облизав дрожащим языком сухие разбитые губы – довольно красноречивый жест. Совесть боролась с Антоном дольше обычного, но он смог переломить себя, замученно вздохнул и, шатаясь, поплёлся на кухню. Поморщившись от тупой ноющей боли в виске, он достал с верхней полки два бокала. Замешкавшись, врач провёл пальцем по горлышку одного из них, снова выдохнул и открыл самое дорогое из подаренных пациентами вин. Господин Шульц не пил с тех пор, как стал отцом. Точнее, с тех пор как – горькие воспоминания нахлынули с такой силой, что он едва не раздавил фужер ладонью.       Есть два бокала: в левой руке свой, а правый нужно отдать. Кому? Врач попытался вспомнить, как звали парня. Имя кончалось на «ден», и там точно были «р» и «ф».       Один из фужеров надрывно просвистел над черепом ужасающего вида существа, разбился о стену и разлетелся на осколки. Что-то, что выглядело, как человек с оленьей головой, разбрызгивая слюну из пасти, склонилось над кроватью и, медленно втягивая воздух костяными ноздрями, обнюхивало скрежетавшего зубами парня. Раненый вжался в постель и зажмурился, его била крупная дрожь.       Как потом будет вспоминать врач, его смутил ни конкретно кошмарный внешний вид существа и ни то, как с ним взаимодействовало пространство-время. Однако оно с первых же секунд вынудило Антона почувствовать смутную угрозу, а в голове то и дело зажигалась мысль, будто он когда-то уже испытывал подобного рода смятение. Причём тогда его причиной тоже стал олень.       Господин Шульц и сам не понял, почему отреагировал так поспешно и неучтиво. В конце концов, это был не дом, а проходной двор для всевозможных неприятных и подозрительных сущностей. Антон взял себя в руки и с присущей Шульцам невозмутимостью проговорил: — Послушайте, сейчас довольно поздно: приёмные часы закончились так давно, что пока не начались. Что Вы здесь делаете? Прошу незамедлительно покинуть помещение. — Нет, это Вы мне скажите, господин Шульц, что Вы творите? — Звериная пасть захлопнулась, втянув слюну, и больше не открывалась.       Но Антон отчётливо слышал. И не шелуху вроде голоса или слов, а что-то иное. Самую суть. И суть эта была пугающей. По спине врача вторично пробежали мурашки: существо знало его имя. Оно было на слуху, но тем не менее. Теряясь под взором пустых глазниц, врач даже не успевал формировать мысли. — Почему Вы не делаете, что должно? У меня накопились к Вам вопросы, доктор. Я задам их после того, как выполню Вашу работу.       Антон обомлел. В его голове сейчас тоже вертелось много вопросов. Он не знал, за какую ниточку можно бы было ухватиться, чтобы начать распутывать клубок, не усложнив дело ещё сильнее. Может за то, что с ним не говорили, но он всё равно понимал?       Существо осуждающе посмотрело исподлобья. Или захотело произвести впечатление, словно посмотрело. Антона прошиб холодный пот. Он почувствовал себя абсолютно голым и немощным.       В попытке избежать зрительного контакта с пустыми глазницами он резко повернул голову в сторону больного, находившегося, казалось, на последнем издыхании: появление нежданного гостя так взволновало его, что остававшаяся ему пара часов сгорела за несколько минут. Существо приблизилось к воину, заставив ещё глубже зарыться в подушки. Карие, почти чёрные глаза остекленели от ужаса. Парень закашлялся, опустил голову и отдался на растерзание судьбе. — Прекратите и немедленно убирайтесь! Я Вас, — начал Антон слегка дрожащим голосом, но сразу же прочистил горло, — я тебя даже не знаю. Что Вам нужно в этом доме? — Зато он меня знает. А что мне нужно в доме, Ты и так понял. Мне нужно, чтобы всё было сделано, как должно. Я выполняю Вашу работу, потому что об этом молились. Так что просто не мешай, — он затих, а потом добавил. — Пока не пришла Твоя очередь.       Существо схватило раненого зубами и сжало его плечи, кое-где протыкая когтями верхний слой кожи – места прикосновений мгновенно почернели и опухли, парень болезненно сморщился и перестал дышать. Господин Шульц уловил во взгляде подопечного отчаянную мольбу, и ему стало невыносимо мерзко от собственного малодушия: — Прекратите, — робко начал Антон, — пожалуйста.       Всполошённый шумом и с перепугу упавший с кровати, в комнату влетел кудрявый мальчишка лет тринадцати. Он был так встревожен, что забыл даже про очки. Не успел подросток и рта раскрыть, как сущность испарилась и окутала его чёрным дымом. — Лукас! — Лучше и удобнее, — пояснил мальчик, хитро улыбнувшись и приподняв уголки губ так, чтобы оголились клыки. Затем коснулся лба господина Шульца. — Видишь теперь, чего я добиваюсь?       Антона затрясло: внезапно он понял, что знал, с самого начала знал, но не хотел вспоминать: — За что ты так ненавидишь этого ребёнка? Он ведь твой потомок. — Как Вы смеете, господин Щульц? Я люблю сие дитя. Он избавит свой народ от людей. Не он – значит, следующий. Так должно. Неважно, сколько ещё тысяч лет это займёт, но он станет частью великого замысла, и Ты не сможешь лишить его предназначения. Я семь лет раскрывал его потенциал через чистое страдание. Дитя сильно, как никогда, но если он и потерпит поражение, то станет сильнее в следующий раз. — Какие семь лет? Те, что он был один или… Или со мной?       Антон увидел или, скорее, вспомнил тысячи поколений детей и подростков, стоящих на тонких, как хрусталь, искривлённых косточках друг друга. И весь этот закостеневший кристалл, расширенный скелет, сталагмит, медленно, но неумолимо продолжал расти всё дальше и дальше. Всё выше и выше. Кто-то продвинул общую цепь сильно, кто-то совсем чуть-чуть, но точка роста после каждого цикла всегда становилась чуть ближе к цели – концу человечества.       Глаза мальчика наполнились животным гневом: — Вы сделали всё, как не должно, доктор. Вы превратили мир из колыбели жизни в её кладбище. Человечество не венец творения, а венец на нашей общей могиле. А Вы – венец этого венца. Я положился на самого мерзкого человека на континенте, дал ему сделать единственное, на что он способен, — голос мальчика, точнее его подобие, стал жёстче, а кулаки сжались. — Полагаться нельзя. Омерзительные людишки умудряются противостоять тому, как должно. Даже если для этого нужно изменять себе. Ничто не работает. С людьми ничто не работает, как должно.       Антон внезапно подумал, что не так уж это существо и заблуждается. В сущности, именно с этими размышлениями врач засыпал и просыпался последние лет тридцать, если не больше.       Тем временем больной, о котором, казалось, все забыли, внезапно закашлялся, едва не захлебнувшись воздухом, снова попавшим лёгкие. По-видимому, он помнил только, как вдыхать, но совсем забыл, как выдыхать. Его глаза наполнились слезами. Антон съёжился и умоляюще посмотрел в суровое лицо сына, который несколько часов тому назад сам и притащил умирающего в дом: — Позволь мне ему помочь. Прошу.       Ребёнок рукой преградил путь к пациенту и оскалился: это зрелище оказалось для Шульца настолько душераздирающим, что он готов был закричать, лишь бы только достучаться до сына, но вдруг ощутил – все попытки обречены на провал. Антон не стал ждать разрешения. Он приподнял подбородок больного и подержал на весу, пока не услышал хрипы, сменившиеся стонами и наконец всхлипываниям. Прижав парня к груди, врач потрепал его по волосам, убрал перепачканную высохшей кровью ладонь и с удивлением отметил, что намокают теперь уже его собственные глаза. — Оно сейчас умрёт, зачем тратить силы? — Мальчик поднял брови и отстранил руку. — Мы смертные, но это нас никогда не останавливало. У нас всегда есть надежда. Иногда беспочвенная, но всё же. — Господин Шульц не понимал, как мог неиронично выдать нечто подобное, но сейчас верил в сказанное целиком и полностью.       Антону казалось, что он разговаривает с зеркалом: он никогда не заблуждался насчёт наличия принципиального отличия людей от животных и привык свысока смотреть на заявления об исключительных моральных качествах своего вида. Однако в нём всегда оставались базовые человеческие концепции правильного и неправильного. Когда он поступал безнравственно, то почти всегда это понимал, просто игнорировал. Но то, с чем он столкнулся, похоже не затрудняло себя ни только сознательным выбором, но и наличием морального компаса как такового. Оно видело лишь цель. — Это у Вас-то с ним надежда? Оставьте её, вы обречены. Оба. Два отвратительных, мерзких существа, вы. Вы флюгер, господин Шульц. Вы там, где деньги. Днём делаете скидки своим постоянным клиентам, а ночью калечите и убиваете их же, притом даже не своими руками. И не Вы ли только что пытались от него, — он кивнул в сторону парня, — избавиться? В сущности, Вы намного хуже него. Он полезный идиот, которого когда-то сбили с пути и теперь из раза в раз заставляют сражаться за гиблое дело. Но Вы-то? Всё понимаете, но туда же.       У Антона пересохло в горле. Перед собой он видел ребёнка, который семь лет подряд приносил домой радость, отличные оценки и больных котят. Милейший ребёнок, которого он воспитывал как родного сына, сейчас смотрел сверху вниз прямо ему в глаза, возможно, даже глубже. Он пункт за пунктом зачитывал обвинения перед тем, как вынести смертный приговор всему роду людскому и едва живому воину, которого до этого тащил на себе через лес. Он обвинял безапелляционно, без снисхождения, без поблажек, на общих основаниях. Именно так, как он, Антон, привык судить сам. В ушах шумело, в висках стучала кровь, перед глазами плыли красно-чёрные пятна. Шульца словно бы схватили за горло и прижали к стене.       Парень на его груди задрожал – врач сгрёб его в охапку и плотнее уткнул носом в свою грудь. Пока были те, кому приходилось хуже, Антон мог сохранять решимость. — Сейчас это зовут Рейден, — существо ответило на вопрос, который хирург задал сам себе несколько минут тому назад. — Называй это по имени, раз так должно. Оно портит наш народ своим существованием почти двадцать четыре года, не считая пяти тысяч лет до этого. Тридцати ему и близко никогда не исполнялось. Ни в один из разов.       Антон сжал кулаки: — Почему о тебе вспомнили только сейчас? — Объяснись. — Ведь не только я здесь действую чужими руками. На этот раз воспользовались тобой, — Антон чувствовал, что его схватили за всё, за что теоретически можно ухватить. Значит, нужно расслабиться и отдаться на волю случая. Врач заключил, что если перестать себе врать, то можно попробовать прочесть ложь в глазах других. И начал прощупывать почву. — Ты был могущественным богом, но перестал обращать внимание на просьбы почитателей. Теперь тебе молятся, но тебя не просят и помнят только как благочестивый способ избавляться от неугодных.       Рейден из последних сил приподнял распухшее лицо и в ужасе посмотрел на человека.       Врач ощутил, что его слушают – большего ему никогда и не было нужно. Спасибо за уроки, Отто: именно на убеждениях и манипуляциях они вместе выстроили свои жизни и карьеры. Теперь настало время не строить жизнь, а спасать её: — Тебе теперь нужно его убить. А зачем? Он сам прекрасно умрёт, «как должно». Ты руки замараешь, а об этом никто и не узнает. Но это только первый вариант. Второй проще: ты его не трогаешь, — врач выдержал театральную паузу, как бы невзначай обратив внимание на жмущегося к нему воина, и легонько похлопал того по спине. Затем перевёл взгляд на сына, на секунду потерял контроль над ситуацией, но вовремя опомнился и продолжил увереннее, увидев, что существо в обличии ребёнка насторожилось. — Что не ты его убил, никто не узнает, но факт остаётся фактом: он мёртв. А тобой теперь пугают маленьких детей. В тебя не верят, а если верят, то боятся, а не уважают. Ай-ай-ай, не дай боже, — он поперхнулся, — я говорю, не дай Бог таких последователей. Вот так. Есть, конечно, третий, маловероятный исход.       Существо слушало его настолько внимательно, что движением похожим на те, которые совершали его сын, Рейден и волнистые попугайчики, склонило голову на бок. — Мы с эм… Рейденом полностью уверены в твоём существовании и могуществе. Но вот только один из нас скоро умрёт, а молельщики продолжат во имя твоего имени жечь и калечить.       Существо подняло брови, а затем расплылось в улыбке: они друг друга поняли. А может, нет. Сердце Антона бешено колотилось – подобную наглость он даже в своей голове мог окрестить не иначе как беспрецедентной. Но она сработала: он умудрился играть в открытую и при этом блефовать. — Хорошо, старый лис, пусть так. Я дам ему шанс, но только один. Под твою ответственность. Он теперь служит тебе. Будет вашим живым щитом, и, надеюсь, Ты понимаешь – это не фигура речи.       Они не говорили о том, что в душе Рейдена сейчас осталось буквально выжженное поле и что теперь им с сыном предстояло посадить там первые семена. И что врач сам находился в похожем положении: будто к его душе нашли ключик, открыли дверь, а потом плюнули туда. Нельзя было сказать, что Шульц этого не заслуживал, но всё же.       Он знал только, что у них на троих нет ничего, кроме одного шанса из бесконечности. Однако надежда не лекарство: её можно разбавлять сколь угодно долго – как бы ничтожно мал ни был шанс на успех, он всегда есть. Антон понял, что сейчас он больше не он – настал переломный момент. Господин Шульц всё понял сам.       Врач взвалил на плечо обессиленное тело подростка, отнёс вверх по лестнице в его комнату. Антон ещё раз заглянул в юное доброе лицо с едва приоткрытым ротиком и сколотым передним зубом, отогнал от себя смутные тревожные мысли и поцеловал его в щёчку.       Ощущение удачной «наёбки для уёбка», заставившей Шульца ходить по лезвию бритвы, пьянило не так сильно, как обычно. Он почти успел заметить, что совершил хороший поступок. Что ему позволили этот поступок совершить. Ещё пару часов врач чувствовал небывалый прилив сил. Он не мог перестать улыбаться, хотя и был почти полностью уверен: его обман раскрыли. Но обманывал ли он в этот раз?       Вернувшись, он поправил одеяло Рейдена. Подумать только, двадцать три года. В двадцать три Антон ещё не знал, что стул не умеет гладить и складывать вещи, а тарелки нужно покупать. «И ничего я не старый», — вдогонку решил поспорить Господин Шульц.       Затем он заметил оставшийся на прикроватной тумбочке бокал, насторожился, покрутил его в руках и, замешкавшись, вылил в оставшуюся от предыдущих хозяев разросшуюся до колоссальных размеров монстеру, которую почему-то продолжал поливать уже пятнадцать лет.       На следующее утро растение неожиданно для себя проснулось мёртвым.