Гетопадение

      Рейден вздохнул и растёр онемевшие мышцы. Смириться со своим положением ему не удавалось до сих пор: протезы не слушались, шрамы ныли – нервы сдавали. Воин с детства привык контролировать тело чуть более, чем полностью, и оно беспрекословно подчинялось ему что в мире, что на войне. Но не теперь: устав от постоянного пребывания на грани, оно в один момент не выдержало и изменило ему. — Я раньше мог бегать по нескольку часов подряд, а теперь даже подняться – проблема. — Он с ненавистью покосился на протезы и оскалился. — Смех на палке! — Понимаю, — едва слышно шепнул Октай. — Тут нужно просто перетерпеть.       Рейден обвёл мальчика взглядом, чуть дольше задержавшись на металлической руке. Затем выдохнул, досчитал до семи и, опёршись о стену, снова попытался сделать шаг.

***

      Октай поставил на тумбочку две чашки чая и опустился на край кровати: — Хочу кое-что попробовать. Не знаю, поможет ли тебе, но мне когда-то помогло. Ты, кажется, говорил про непростое детство.       Лицо Рейдена оставалось непроницаемым, и через пару секунд воодушевление мальчика вылилось в неловкую попытку прервать молчание: — Ну неважно. Сядь поудобнее и представь себя в детстве. В момент, когда тебе очень-очень трудно. Или очень-очень хорошо. Сколько тебе тогда было?       Рейден поджал протезы под себя, нахмурился и повёл плечами: — Ну, допустим, одиннадцать. — Одиннадцать, отлично, — снова оживился Октай.       Мальчик изначально ни на что не надеялся – для него не стало открытием, что затея не взывает у Рейдена особого энтузиазма, однако он всё же радовался хотя бы минимальному содействию, пусть оно и было лишь жестом формальной вежливости: — Так вот. Представь одиннадцатилетнего Рэя. Как он выглядит? — В смысле, как? Я, но поменьше.       Маленький психолог почувствовал, что нащупал нить, за которую можно было бы уцепиться, сдвинул очки на кончик носа, потёр ладони и уточнил: — А шрамов у него столько же? Или меньше? Как насчёт вот этого на лице?       Воин посмотрел на Октая исподлобья, скрестил руки на груди, но в конце концов всё же вздохнул и неохотно ответил: — Меньше, конечно. Правда, в основном они на спине – их не видно. На лице тоже есть, но не тот, что через нос. На щеке один, и губа уже разбита, кажется, — он задумчиво посмотрел вниз, как бы припоминая. — А ухо пока ещё цело. Да и татуировок нет.       Спохватившись, что выглядит недостаточно профессионально, Октай вцепился в карандаш и планшет: «Хорошо», — кивнул он. — «А волосы? Они длинные или короткие?». — Короткие, — тотчас ответил воин. — Лет до четырнадцати нам брили головы. — А он, этот мальчик, — Октай заметил, что снова грызёт ластик карандаша, и легонько ударил себя по лбу. После внедрения системы наказаний грызть писчие принадлежности он меньше не стал, зато выработал новую вредную привычку – бить себя по голове. — Как он себя чувствует? Он счастлив? — Скорее, — воин поморщил нос, подбирая слово, — смотрит куда-то вдаль и тоскует, — В до того безразличном тоне послышалось нетерпение. — Ну, может, устал. Не знаю.       Октай сделал вид, что что-то записывает. В его оправдание стоит упомянуть: сначала он действительно пытался делать запись, но получался, увы, только вид. Он поводил карандашом по бумаге, заметив для себя, что Рейден начинал рассказывать, а не просто отвечать на вопросы. Оказалось, разговорить его не так уж и сложно – достаточно всего-навсего послушать. — Ты знаешь, почему он так расстроен? — Там много всего, — отмахнулся Рейден.       С каждой репликой воин отворачивался к стене всё дальше, и, чтобы хоть немного видеть его лицо, мальчик был вынужден пересесть. Райден по-прежнему не выражал каких-либо определённых эмоций, но назвать его спокойным Октай ни за что бы не решился. — Много причин? А есть среди них основная? — Брат недавно погиб, — проговорил Рейден отстранённо. — Какой кошмар! Бедняги! — Шепнул подросток, привыкший сочувствовать и мёртвым, и живым. — А сам Рэй понял, что произошло? Он впервые увидел смерть? — Нет, нет. Видел и много раз. Со смертью он уже сталкивался. И ещё столкнётся. Всего-навсего часть жизни, — отчеканил он давно заученную фразу.       Октай, подражая отцу, сложил пальцы шалашиком и, повторяя за Рейденом, склонил голову на бок: — Почему тогда его так поразила именно эта смерть? Он был рядом, когда это случилось? Или мальчики были близки? — Они вдвоём пошли купаться на реку. Их смыло течением. Рэя вытащили, а брат захлебнулся. Собственно, дело даже не в брате, так бывает. Дело в родителях.       Октай снова вспомнил о необходимости что-то записать, но был настолько захвачен внезапным порывом Рейдена, что мысль о заполнении бумаг казалась по меньшей мере вздорной. Какой она казалась по большей мере, он сказать не мог – таких слов они ещё не проходили, да и в школьных программах их не найти. Такому учит подворотня. — А брат был старше или младше? — На год старше. — Рэй не может признаться родителям? Ему страшно? Или он боится их расстроить? — Нет, — воин нахмурил густые брови. — Нет, он только что вышел из дома. Родителям уже донесли. Мать посмотрела ему прямо в глаза и, — уголок его губ судорожно задёргался при попытке воспроизвести её интонацию, — сдержано сказала: «Лучше бы утонул не он, а ты».       Рейден громко сглотнул. Октай подался вперёд: — Это ужасно! Это жестоко и неправильно. А Рэй что? Плачет? Может, он в шоке?       Воин покачал головой. — А что сам к нему чувствуешь? Тебе его жалко? — Я? Да, — Рейден вдруг снова пожал плечами, словно скинув с себя стеклянный купол, — ничего. Кажется, ничего не чувствую. Он сам виноват.       Октай выжидающе посмотрел на него и нервно потёр ладони: «То есть как виноват? В чём?» — Не знаю, — смущённо улыбнулся Рейден. — Лучше бы и правда умер.       Он тихо засмеялся, но Октай его «шутки» не оценил. Вместо этого он обхватил холодными ладонями руку друга и заглянул ему в лицо: — Считаешь, Рэй виноват, что выжил? Бред! Он же брата не убивал. Что он мог сделать, раз сам тонул? — Не знаю! — Выпалил Рейден и закусил костяшки пальцев.       Случайно нащупав уязвимое место наёмника, Октай отшатнулся. — Может и убил. Может, он тянул брата на дно. Или ещё что, — Рейден ударил кулаком по тумбочке и, видимо, испугавшись собственного приступа, повернулся к ребёнку, ища защиты или хотя бы поддержки.       Октай расправил плечи: — Мальчик и тогда об этом думал, или эта мысль появилось позже? Свидетели говорили, что он толкал брата, или это просто предположение? Если так, то чьё? — Рэй не знает. Только уверен, что все всё видели и тыкают пальцами ему в спину. Но сам он не помнит ничего.       Рассказ Рейдена пролил свет на многое. В частности, стало ясно, почему он так отчаянно избегает воды, особенно текущей. Более того, он объяснил, почему воин всё же поневоле лезет в воду, когда речь идёт о жизни и смерти. Октай стиснул зубы: — Ведь он совсем ещё ребёнок. Почему эти самые родители не присматривали за детьми? Почему те, кто видел, что они тонут, не помогли?       Рейден, молча уперев взгляд в пол, обкусывал губы, пока подросток выкрикивал всё новые и новые вопросы. Затем сглотнул: — Я, — едва слышно шепнул он, — я не знаю. Не знаю я! Ничего не знаю. Ни что такое храбрость, ни про братьев. Ничего!       Октай опомнился, осознав, что чувство справедливости снова завело его слишком далеко. Гнев схлынул, уши отложило: — Прости меня, пожалуйста, — он поправил очки и зачесал взъерошенные волосы назад. — Ладно, забыли. А что бы ты сделал, чтобы успокоить Рэя? Ну, может, ты мог бы ему что-то сказать или погладить по голове. — Не знаю. Ну, обнял бы, конечно? — Неуверенно начал старший из Рейденов. — Хорошо, очень. И как ощущения? — У меня или у него? — У обоих. Полегчало?       Октай поднял глаза на старшего товарища и с удивлением заметил, что тот действительно прижимает руки к груди. В его позе сквозило напряжение. — Он заплакал, — Рейден сжал кулаки. — Прижался ко мне и трясётся.       Всё ещё не до конца веря, что ему, подростку, удалось провернуть нечто подобное с имперским генералом и бывалым воином, Лукас мягко заметил: — А Рэй довольно чувствительный ребёнок. Он любит, когда его вот так обнимают? — Наверное, любит. Просто мало кто пробовал, — Рейден снова лихорадочно сглотнул, на этот раз даже не пытаясь сдерживаться.       Лукас потёр ладони. Довольный своей работой, он переполз с одной стороны кровати на другую и осторожно обнял друга за плечи: — Прижми его крепче, если хочется. Можешь ему что-то сказать. Вслух или про себя. Если хочется поплакать – плачь.       Воин закивал и отвернулся, но мальчик всё же успел украдкой заметить, что его глаза блеснули. — Я, — голос Рейдена надломился и задрожал, — я сказал бы ему, что он чувствует вещи. Пускай не самые приятные, но эти чувства помогают совершать правильные поступки. И иногда ошибки. Но именно они делают, — воин втянул воздух ртом и откашлялся, — делают его им. Не, не так. Сказал бы, что он будет страдать. Зато его совесть будет чиста. — Так скажи ему, — усмехнулся подросток, довольный их совместным колоссальным успехом. — Не могу. Не в моей власти говорить хрупкому существу о чём-то подобном. — Ладно, не говори, раз вы пока не готовы, — улыбнулся Октай. — Вот, водичка. Попей.       Рейден принял бутылку из его рук, сделал три длинных судорожных глотка, затем зажмурился. Мальчик насторожился: — Всё в порядке. Он справится: он сильный. Не такой сильный, как ты, но это только пока. Чем лучше ты о нём заботишься, тем сильнее вы оба.       Октай и сам не понял, как смог выдать нечто подобное, но ещё несколько раз мысленно повторил последнее изречение: нужно записать, пока не запомнилось. — Да, он, — Рейден сделал паузу и задумался. — Он молодец. — Это очень проникновенно. Можешь пообщаться с ним ещё, если хочешь. — Спасибо, — шепнул он Октаю и обратился к воображаемой версии самого себя. — Что ж, я всегда буду рядом. Ждать тебя здесь, в будущем. Ты сделал меня тем, кто я есть.       Они посидели в тишине пару нескончаемых минут, пока с Рейдена наконец не спало наваждение. Щёки и уши генерала покрылись румянцем. Он потряс головой: — Не ожидал, что отец научил тебя исцелять ещё и души. Ещё раз спасибо.       Октай кивнул. Взгляд его собеседника прояснился несмотря на то, что глаза покраснели, а веки опухли: — Да не за что. Ты всё сделал сам, я лишь немного направлял. Главное – помни, что этот ребёнок – ты сам. Если ему ты позволяешь проявлять эмоции, почему тебе нельзя? — Меня учили прощать другим и не прощать себе. — Но ведь он и есть ты. Буквально.       Рейден промолчал. Октай не стал переспрашивать. В конце концов за сегодня они сделали то, чего Рейдену не удавалось почти двадцать четыре года. Лукас нащупал трещины в его броне и, чтобы разрядить обстановку, перевёл тему: — Знаешь, на самом деле этому меня научил не папа. Когда он взял меня к себе, я был не в лучшем состоянии. Всё боялся, что он меня выкинет на улицу. Плохо спал, часто плакал. Ну ты понимаешь, не доверял ему. И тогда Антон, — он не мог уговорить себя произнести слово «папа», говоря о первых месяцах жизни с господином Шульцем, — отвёл меня к психологу. Это врачи такие. Помогают разобраться с проблемами и страхами.

***

— Хочешь сказать, люди действительно тебя приняли?       Ирука вдруг резко рванулась вперёд, едва не опрокинув Рейдена на землю. Он успел накрутить поводок на запястье и потянуть его на себя. Собака отчаянно замотала головой, пытаясь вывернуться и освободиться от намордника.       Октай покачал головой: — Не совсем, всё труднее. Словно каждый раз нужно доказывать, что ты действительно чего-то стоишь. Каждый раз начинаешь с пренебрежения и, в лучшем случае, доходишь до симпатии. А потом всё заново.       Мальчик наморщил нос и замолчал. Рейден положил свободную ладонь ему на плечо: — Путь чужака тернист и ведёт к чему-то неплохому, только если бежишь от ужасного. Всегда так было. — Вот! — Воскликнул Лукас и опустился на колено, чтобы погладить Лесси. — Ты понимаешь. Обычно, когда поднимают эту тему, спорят, кто лучше: мы или они. Но какая разница, если плохо от этого всем? Будь моя воля, я говорил бы о том, что нас объединяет.       Рейден присел на корточки и почесал за ухом Ируки. Она немного поворчала, жалуясь на ущемление своих прав и свобод, а затем опустила морду на бёдра хозяина и вздохнула. — До сих пор боюсь, что во время ссоры они скажут, кто я есть. Это не оскорбление, хотя я почему-то воспринимаю как агрессию. Никто так ни разу и не сказал, но, я уверен, они об этом думают. И стараюсь лишний раз ни с кем не спорить. Даже с папой. На всякий случай.       Рейден лишь смотрел на него, внимательно слушая и изредка кивая. — С тобой проще. Но даже ты никогда не поймёшь до конца, хоть и видно, что пытаешься. Словно я только наполовину человек, и на другую, ну, ты понимаешь… — Если ты об этом, то все мы люди только наполовину. А ты человек наполовину и половину другой половины.       Октаю не удалось сдержать улыбку: — Это называется три четверти. Или семьдесят пять процентов.       Воин снова промолчал в ответ. — Рэй, а ты не думал начать ходить в школу? Я мог бы попросить папу договориться с директором.       Он долго подбирал слова: — Я ваш слуга, Тай. Я буду счастлив, если господин Шульц начнёт образовывать и меня, но просить об этом я не имею ни малейшего права. — Он точно согласится, — в глазах мальчика снова вспыхнул огонёк, казалось, испепеливший душевные страдания, которыми он так откровенно делился ещё минуту назад. — Вот увидишь. Поговорю с ним сегодня же.       Они ещё немного посидели на траве и продолжили свой путь.       Вернувшись домой, Рейден покормил собак и принялся за уборку. Октай немного понаблюдал за его неловкими попытками управиться со шваброй и, взяв в руки тряпку, принялся вытирать крошки со стола. — Это теперь моя работа. Я должен уметь справляться сам, пускай и трачу кучу времени. Тебе разве не нужно делать уроки, малыш?       Рейден забрал из рук мальчика тряпку и размазал крошки по столу. Октай поднял брови и закатил глаза. Совсем как тётя Глэдис. — Давно сделано, — он перехватил швабру у отвлёкшегося от уборки пола Рейдена. — Давай всё же помогу, чтобы мы справились вовремя. Обычно, когда я прошу папу о чём-то, предпочитаю сначала наводить чистоту. Ну, знаешь, просто чтобы чувствовать себя поувереннее. — Тактически верное решение, — улыбнулся воин. — Эм, раз уж мы здесь так удачно собрались и убрались, я хотел бы кое о чём поговорить. Знаешь, насчёт того, что с тобой случилось, — он заметил, что Рейден нахмурился. — Прости, если я задеваю за живое. Снова. Но… было больно?       Рейден сдержанно кивнул. — Понятно, — вздохнул мальчик. — У вас такое тоже считается унизительным, да?       Воин пожал плечами: — Смотря о чём ты. — Если парень нравится парню, — он робко опустил уши, прижал швабру к груди и покраснел. — Ну что? Не смотри на меня так. Не могу я с папой об этом говорить. Мне просто нужно знать, чтобы понимать, нормально это или нет.       Рейден прекратил заливать водой стол, не ставший под его руководством чище ни на крошку, и озадачено сложил руки на груди: — Ах вот оно что. Здесь дело вот в чём, — задумался он вслух. — То, что произошло со мной – насилие, и здесь не имеет значения, кто они, кто я. А если вам обоим комфортно..., то должно быть неважно, наверное… Хейен, твой отец мне голову открутит, если узнает, что мы тут обсуждаем. — В этом ничего такого. Он сам пытался со мной поговорить, но просто это как-то неправильно и странно. Ещё раз прости, — мальчик почесал затылок и покосился на пол. — Неловко вышло, да? Зря я это? — Ну, я перед тобой недавно обнимал воображаемого маленького себя, — улыбнулся Рейден. — Давай так: раз стало легче, значит так нужно было.       Не успели они присесть, чтобы выдохнуть после выматывающей генеральной уборки, как в замке провернулся ключ.       Господин Шульц с порога окинул подозрительно чистую квартиру настороженным взглядом. Рейден молча взял из его рук бумажные пакеты и поставил покупки на стол. — Что это с ним? — Шепнул Антон на ухо сыну. — Устал. — Отмахнулся Октай и продолжил серьёзным, хотя и слегка заискивающим тоном. — Пап, я хотел бы вынести на обсуждение кое-какое предложение нижней палаты домашнего парламента. — Об этом? — Господин Шульц покосился на Рейдена, сосредоточенно раскладывавшего продукты по полочкам холодильника. За его действиями уже почти просматривалась некая система. Насквозь неправильная.       Октай приоткрыл рот и склонил голову на бок: — Как ты догадался? — А о чём ещё ты говоришь с таким серьёзным лицом? — Антон потрепал сына по волосам, присел на подлокотник дивана и сложил пальцы шалашиком. — Итак, готов выслушать ваш проект.       Лукас прижал к лицу кулаки и резко раскрыл их. Его глаза блестели, улыбка была настолько широкой, что очки на розовых щёчках приподнялись почти до бровей: — Школа.       Искоса наблюдавший за сценой Рейден прислушался. Заметивший это Антон поднялся с места, заложил руки за спину и сделал несколько шагов, измерив комнату из угла в угол: — Языковой барьер? — Он уже неплохо понимает немецкий. Ты же видел, как быстро он учится. Можешь сам проверить, — выпалил Октай и добавил уже рассудительнее, припоминая правила игры. — Я считаю, чтобы нас защитить, он должен уметь общаться с людьми и ориентироваться в городе, разве нет? Да и Рэй будет не единственным в классе, кому немецкий не родной. — Что ж, справедливо, — согласился господин Шульц. — Это всё, о чём ты хотел поговорить? — Да. — В таком случае я приму твоё предложение, но с одним условием. Не уборка, нет. Рейден сейчас не в лучшей форме. Да-да, чёрт, знаю я, что ты давно понимаешь. Думаю, тебе нужно снова начать заниматься. Поэтому настаиваю на секции каратэ. А ты, Октай, либо ходишь с ним, либо безвылазно сидишь дома в его отсутствие. — Присоединяюсь к занятиям, — мальчик гордо поднял подбородок. — Договорились? — Договорились.       Отец и сын пожали друг другу руки. Антон повернулся к Рейдену, протянул левую ладонь и чуть громче и медленнее спросил: — Договорились? — Договорились, — наёмник протянул ему дрожащую руку и неуверенно посмотрел ему в глаза.

***

      Господин Шульц запретил наёмнику рассказывать Октаю о тех заданиях, которые давал он: по ночам врач таскал телохранителя на свои альтернативно легальные встречи. В основном в качестве устрашающей декорации. Однако, как выразился когда-то сам Рейден: «Даже если меч понадобится лишь единожды, носить с собой его нужно всегда». И он уже не в первый раз оказался чертовски прав.       В защиту господина Шульца можно упомянуть, что в тот вечер они шли на рядовую сделку, каких он провёл уже сотни. Ничто не предвещало проблем. Однако, к его стыду, он всё же потерял бдительность – непростительный просчёт в том ночном мире, который он избрал полем своего ремесла. Антон отвернулся, чтобы пересчитать деньги, когда деловой партнёр и двое его сопровождавших синхронно потянулись за пазуху.       Рейден навострил уши и ощетинил хвост: — Прятайтеся! — Крикнул он и ринулся прикрыть господина.       Антон просочился за стену и оттуда наблюдал, как от неожиданности главный нападавший выронил пистолет, а двое других даже не успели понять, что произошло, прежде чем воин превратил их составляющие в салат. Затем Рейден склонил голову на бок и резким движением смахнул с меча кровь: — Дайте мне какой-нить грант, я тоже его застрелю! — Рявкнул он и поднёс к горлу бандита остриё Гасителя.       Антон выбрался из своего укрытия, отряхнул костюм и похлопал подчинённого по плечу:

— Реакции идеальные, а над языком ещё предстоит поработать. Кстати, о языке, — он перевёл взгляд на задравшего подбородок и руки предателя. — Я мог бы тебе его отрезать, да только вот я не оставляю свидетелей.       Рейден вытер меч о полы его же дорогого шёлкового, но теперь уже не делового, а траурного пиджака – чтобы оружие исправно служило тебе и твоим потомкам, нужно подобающе о нём заботиться. Даже от состояния ножен зависит, останется ли он острым или заржавеет.       Антон протянул своему подопечному шарф и перчатки: — На вот, весь мокрый. Не мёрзни. Не хватало, чтобы ты заболел.