Гетопадение

      Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали. Антон болезненно зажмурился, положил голову на руки и запустил пальцы во влажные, зачёсанные назад волосы. Уровень агрессии рос, шампанское в бокалах убывало – скандал назревал. Врач попытался поднять глаза и здраво оценить происходящее. Здраво оценить происходящее помешало печенье. Есть объективная реальность, а есть печенье, но нет никакого набора реальных мер. Антон грустно взглянул на шоколадную крошку – та не менее многозначительно взглянула прямо в него: он начал есть печенье – этот мир стал ему абсолютно понятен.       Антон знал, что так всё и будет. Так всё и стало. Дети – он почему-то думал об обоих как о «детях», хотя им больше подходил термин «малолетние дебилы», ведь малолетний дебил – это не только возраст, но и состояние души. Так вот: дети в пространстве-времени этого дома жили по каким-то своим собственным законам мироздания – закон Мёрфи тут формулировался куда лаконичнее: «Всё пойдёт не так». Антон не знал, кто это придумал. Хотя почему? Антон точно знал, кто это придумал, но не понимал… Зачем? А главное, ну почему? Печенье словно шепнуло пословицу Зуни: «Из двадцати ошибок ребёнка, не обращайте внимания на девятнадцать!». Проблема была в том, что они решили спуститься по лестнице, связав ноги скотчем. Мироздание явно было готово воспользоваться другой, не менее мудрой пословицей: «Один проёб – два зуба нахуй». Врач всё же занял сторону печеньки – та хрустнула в знак одобрения.       За этой сценой, сидя у стола, наблюдало пять точных копий Антона: отец, две сёстры, Глэдис с дочкой, мать и Отто. Трое последних, впрочем, не так сильно его напоминали. И, собственно, сам Антон. Правда, одеты все были по-разному: достаточно, чтобы отличить один экземпляр от другого – недостаточно, чтобы выяснить повод, по которому они здесь собрались: помолвка или поминки – еда, одежда и лица оставались одинаковыми. Врач решил, что выяснит, услышав, в каком времени поздравляют виновника торжества. Печенька безмолвствовала – настроившись на волну великого цикла жизни и смерти, она давно познала своё место в нём. Кто не сидел тихо, так это собаки. Даже сдержанный Лесси под влиянием Ируки начал потакать самым экстравагантным затеям мальчиков.       Разгорячённые, чуть не лишившиеся ног, которых у них на двоих, к слову, и так было вдвое меньше нормы, «дети» подошли к столу. Антон так надеялся, что его сын будет достаточно умён, чтобы не брать пример с Рейдена, но всё получилось, в точности как в том эксперименте с ребёнком и обезьянкой.       Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали: «Челядь не должна находиться за одним столом с благородными людьми! Тем более дамами», — сказал Клаус, отец Антона, спокойным тоном, даже бровью не повёл. После он вызывающе посмотрел на сына. Тот хоть и знал, что произойдёт что-то подобное, совершенно стушевался. Зато внук, переставший робеть с появлениями первых признаков переходного возраста, нашёлся, что ответить: — Рейден не челядь, он… — Это и тебя касается, мал…       Антону было нестерпимо стыдно за то, что он вообще разрешил Шульцам стандартной комплектации снова прийти в свой дом, не говоря уже о чувстве вины перед ребёнком и работником. Да и перед Глэдис с Ингой неловко, ведь могло ненароком зацепить и девочку. Позвал госпожу Юхансдоттер по дружбе для моральной поддержки, а получилось так, словно он ими прикрывается. Да, Рейден, по сути, и был прислугой, но его никто так никогда не называл, более того, о нём так уже и не думали. Отто прочистил горло и ослабил галстук.       Наёмник тронул мальчика за плечо, легонько, но настойчиво. Тот наконец сел на место. Затем Рейден улыбнулся и подмигнул поникшему Антону. Врач успел только раскрыть рот, но не придумал, что можно сказать: слишком сильно увяз в зыбучих песках отцовского авторитета. Консультация с печеньем была уже недоступна по причине исчезновения оного. — Бдит эсполнено, гасподин herr папаша, — провещала «челядь», придав акценту какие-то колоссально-гротескные масштабы и сделав элегантное движение рукой.       «Что там у них за игра? Не к добру. Хм, а я и не заметил, как меньше чем за год он освоил мой язык. Ещё и английский с французским в школе учит. Получается, он знает уже пять», — сам Антон за почти восемь лет нисколько не продвинулся в изучении родного языка собственного ребёнка. — «С ума сойти, и это мы ещё интеллигенты», — от этой мысли по его затылку пробежали мурашки: уровень агрессии продолжал расти, шампанское в бокалах кончалось, скандал готов был грянуть – Рейден что-то задумал. Глэдис внимательно посмотрела Шульцу-младшему в лицо своими орехово-зелёными глазами и… положила мягкую ладонь ему на руку?       «Дворецкий», надеясь, что никто не заметит или наоборот, желая привлечь как можно больше внимания, высморкался в лацкан пиджака и достал языком до носа. Глаза Антона смотрели прямо на него, душа Антона наверняка бы отлетела в мир иной, если бы не была заблаговременно сдана там в аренду семнадцати различным инфернальным и эфирным сущностям одновременно. Рейден вынес поднос с ароматным куриным пирогом с рисом. Что-что, а готовить со времён того ноябрьского воскресенья он научился, спасибо Оракул. Пользоваться плитой он, правда, не умел. Впрочем, сейчас есть проблемы и посерьёзней этой мелочи: — У одного из соседних племён есть традиция, — теперь воин начал и вовсе безо всякого акцента. — Сначала еда достаётся хозяину дома и самым сильным добытчикам. — Он, склонив голову, медленно и почтительно, возложил три самых больших и сочных куска на тарелки Антона, Глэдис и Отто. Те по очереди кивнули и улыбнулись ему. — Затем детям и прекрасным дамам. — Инге, Октаю, обеим сёстрам и матери. — А затем, — он опрокинул поднос и соскрёб последний маленький кусочек вместе с крошками Клаусу – кусочек грустно соскользнул в тарелку. — Затем – старым и немощным… Если что-то остаётся, конечно.       Ни один из Антонов за столом не проронил ни слова, даже шестой, самый маленький Шульц, захлёбывавшийся от восторга и гордости, захлёбывался ими в тишине. Не наблюдала за зрелищем только Инга, усердно пытавшаяся разделить свой кусочек так, чтобы досталось и Рею.       Из-за бокала сердито кашлянули. Со дна тарелки постучали. Уровень агрессии дошёл до предела, шампанское в бокалах летело со стола, скандал разразился – у Рейдена изначально был какой-то план. Отто под столом дважды сжал ладонь врача. Антон безжизненно зажмурился, плюхнул голову на руки и запустил трясущиеся пальцы в мокрые, взъерошенные волосы. — Am Tisch nicht campieren! («За столом не дрыхнуть!») — Взревел Шульц-старший.       Через пару секунд снова началась старая семейная песня на три голоса о том, что Клаус думает о самом Антоне, который в край оскотоёбился, и о его косорылом выблядке с неотёсанным дружком, аранжированная причитаниями матери и неразборчивым бормотанием Антона. Глэдис прижала детей к груди, одной рукой закрывая уши Октая, другой – Инги. Эта сцена заставила господина Шульца-младшего собрать в кулак все силы и сделать шаг в сторону с проторенной тропинки: — А мне счастье в семье дороже того, что люди подумают. Это наш дом и наш стол. Мы тут спим и сморкаемся, когда хотим. Отколебись уже от детей, самодур!       Подсев к четырём остававшимся безмолвными Антонам, Отто и Инге, Рейден принялся наблюдать. — Ты стал таким же, как они. Ты стал животным, — освирепев, выплюнул отец. — Посмотри на себя! — Э, — Антон задумался – его мозг был настолько перегружен, что в уголках губ появилась слюна. — Да! Да, я стал животным, — наконец торжественно произнёс он, руками выдрал курицу из куска пирога соседнего с ним «Антона», обжигаясь, закинул в рот и проглотил, не жуя. После этого он залился таким гулким смехом, что чуть не подавился, а, откашлявшись, авторитетно заявил. — Нахуй вилки! Вилки для страдания! Отдаю все мои должные шеф-повару, — он щёлкнул пальцами и, откинувшись назад, подтянул Рейдена к себе. Второй рукой он перехватил Октая у Глэдис, прижал его ближе и обнял обоих зверолюдей.       Никто за пределами этого дома никогда не слышал, как смеётся Антон Макс Шульц. Много кто помнит его вызывающую холодок по коже злорадную ухмылку. Для отдельных личностей это воспоминание стало последним в жизни. Но в мире не наберётся и десяти человек, слышавших, как он смеётся от всей души. А повод смеяться у него был. Перед ним сидели две семьи: кровные родственники и те, кто, по сути, даже не относился к его биологическому виду. Но это слишком грубо и объективно. Перед ним были те, с кем он не мог даже смеяться, кто его всячески подавлял и душил и… семья.       Старший Шульц молча встал и вышел из-за стола. Его примеру последовали остальные Антоны, кроме двух «дефектных» – Октая и Глэдис. Перед тем как покинуть дом, Клаус, измерив сына взглядом, попытался дать ему пощёчину, но Рейден перехватил его руку, за что и получил «плевок негодующей буржуазии» в лицо. «Hässlich willkommen!» — улыбнулся слуга.       Непрошенный гость ещё раз плюнул и хлопнул дверью. Антон подумал, что было бы хорошо, если бы его сын брал пример с Рейдена. Было бы хорошо, если бы он сам чаще брал пример с Рейдена. Врач вдохнул намного глубже обычного, вытащил из нагрудного кармана жилета платочек и протянул наёмнику.       Глэдис, Инга и Отто всё же остались на резко похорошевший званый ужин: — Да, Шульц, признаю: по сравнению с остальными, ты – что-то с чем-то. Но в хорошем смысле. Впредь буду с тобой помягче.       Дом наполнился искренним смехом.

***

      Шейла отёрла пот со лба, перевела усталый взгляд на закатное небо, обещавшее долгожданный отдых от дневного зноя, и покосилась на бездыханную землю, выклянчивая у жизни последние мгновения отсрочки от работы. Как будто телега сама по себе не была достаточно тяжёлой, свежеиспечённые лепёшки нужно было ещё довести хозяевам нетронутыми. Мрачные мысли становились тем горше, чем отчётливее она понимала, насколько проголодалась.       Вдруг она вскрикнула и выгнулась, словно заметившая змею кошка: в пыли на обочине лицом вниз лежало неподвижное тело. Она не поверила глазам, отбросила ручки телеги и медленно, на цыпочках, подкралась ближе – холмик, возвышавшийся над дорогой, вскоре превратился в почти трёхметрового человека. Интерес в ней без труда пересилил секундное малодушное, хотя и здравое, желание убежать.       Шейла присела на корточки и пригляделась: вздымавшаяся спина недвусмысленно намекала – он не мёртв. Она брезгливо сморщилась и с досады ткнула в его бедро палкой: «Чего разлёгся, пьянь? Раздавят же». Он неуклюже перевернулся на бок, и Шейла наконец заметила, что всё его лицо опухло и покрылось коркой засохшей крови. Он глухо застонал – веки дрогнули, но не открылись. Кадык судорожно дёрнулся.       Невольно ахнув, она прижала руку ко рту. Затем стиснула зубы, потянувшись за глиняным сосудом на поясе и вытащив пробку, полила водой его сухие растрескавшиеся губы. Он облизнулся и выдохнул. На этот раз глубже и спокойнее. — Ой-ой-ой, а кто ж это тебя так, великан? Беглый что ли?       Он обвёл её невидящим, направленным в пустоту взглядом, сдавленно закашлялся, а когда приступ наконец унялся, медленно прикрыл воспалённые красные глаза. Шейла возвела взор к небу и потёрла виски: «Доходчиво, не продолжай». Немного побродив из стороны в сторону, она всё же попыталась закинуть его руки себе на плечи. Он оказался слишком тяжёлым: — Ну помоги же мне! Для такого, как ты, тут два шага всего.       Он потерянно кивнул – голова упала на грудь. Шейла довела его, шатающегося, словно тростник на берегу Нила, до телеги и уложила на бок между рядами лепёшек. Затем накрыла холщовой тканью от мешка пшеницы его обнажённое тело. — Ехать далеко, но ты уж постарайся не умереть, ладно? Воды мало – буду давать по чуть-чуть. Мы договорились? — Она разделила пополам одну из лепёшек, слепила из мякиша шарик и положила ему на язык. — Договорились, — шепнул он и громко сглотнул слюну.

***

      Шейла обернулась на глухой стон, донёсшийся с лежанки в углу пещеры. Ещё раз перевернув палки с нанизанными на них лепёшками, она сняла с огня котелок, улыбнулась гостю и присела на колено прямо напротив него. Зачерпнув молока и поднеся ковшик к его губам, она терпеливо ждала.       Он, не задав ни единого вопроса, подул на черпак и с жадностью проглотил всё его содержимое до последней капли. — Ну здравствуй, незнакомец. Ты вовремя: обед твой почти готов. Ваш, точнее. — От незнакомки слышу. И чей это – наш?       Она положила ладонь ему на лоб и, убедившись, что температуры нет, удовлетворённо кивнула: — Ну давай знакомиться, раз так. Я Шейла. Пару дней назад нашла тебя, еле живого, у дороги. Подумала, ты беглый раб, а такие должны друг другу помогать. — Она поддержала его шею, пока он набивал щёки второй порцией молока из ковшика. — И вот вламывается твой друг да говорит. То есть нет, не говорит. В общем, выяснила, что его подослали тебя добить.       Жажда, с которой он пил, мгновенно испарилась. Он ошарашенно вздрогнул, поджал губы и заглянул ей в глаза: — Не шутишь? Выходит, меня уже нашли. — Он глубоко вздохнул, и его встревоженный голос стал неожиданно решительным, почти вызывающим. — Ну и где он? Судя по тому, что я ещё дышу, ты его отвадила. Как? — Отвадила? Я лишь спросила, воин ли он. Он прикрыл глаза. Спросила, благородное ли это дело – с ранеными воевать. Он отвернулся. Вот мы и уговорились: он подождёт, пока ты поправишься. Так будет честно. Хотя какое там честно, когда ты такой амбал? Ну да ладно… — А сейчас он где? — Перебил гость. — Не ушёл же?       Она пожала плечами и помогла больному снова опуститься на подстилку из листвы и веток: — Он не говорит, но, верно, снова на охоту убежал. И правильно – не всё же ворованным хлебом и молоком питаться. — А ты-то кто будешь? Как узнала, что твой трюк сработает? — Говорю же, Шейла я. Рабыня местная. Пока рабыня и пока местная. Но рассчитываю, что с твоей помочью, это скоро изменится. Лучше ты мне скажи, как тебя зовут. — Зовут? Меня? — Он нахмурил густые брови и посмотрел вверх. — Не знаю, не задумывался.       Шейла потёрла ладони. Конечно она не ожидала услышать тайное имя, но в благодарность за два спасения подряд можно же назвать хотя бы прозвище. С другой стороны, не хочет – не надо. У него есть причины. И враги. Вслух же она невинно поинтересовалась: — Имени не дали? Или хочешь его забыть? Может, прозвище от других имеется? Надо же мне к тебе как-то обращаться.       Он уже раскрыл рот, чтобы ответить, как вдруг свет, отражавшийся от стены, потускнел: в пещеру, пригнувшись у входа, протиснулся человек в маске волка. Вежливым кивком он поприветствовал Шейлу, затем перевёл взгляд на постель больного: брови на искусно выполненной маске нахмурились, но в остальном выражение лица не изменилось. Он поднял вверх руку, в которой болталась две полуощипанные птичьи тушки, разложил добычу перед ногами хозяйки и молча уселся у входа. Затем вздрогнул, шмыгнул носом и боязливо оглянулся на огонь. Оказавшись от него на безопасном расстоянии, он протянул к костру руки с растопыренными пальцами. — Промок? Неужто дождь наконец? — С неподдельным участием спросила Шейла.       Волк перевёл на рабыню затуманенный взор, затем мотнул головой и кивнул в сторону птиц. — А, понимаю. Ловил в реке?       Он не ответил, насторожённо наблюдая, как причудливо прыгают на стене тени от костра. Шейла проследила за его взглядом: — А можно взять одну? Для бульона, — она замешкалась, не дождавшись от него ни слова, ни движения, и потому торопливо добавила, — я и тебя накормлю.       Не отрываясь от стены, он опустил голову и прикрыл глаза. — Спасибо. Вижу, не в настроении общаться? Но может хоть ты скажешь своё имя?       Он вздрогнул, словно стряхнув с себя дремоту и поднял на неё растерянную волчью морду с блестящими глазами, отражавшими пламя. Затем сгрёб птиц в охапку и протянул Шейле, настойчиво добиваясь, чтобы она взяла их в руки. Его чёрные волчьи губы были сжаты не полностью и слегка шевелились.       Позабытый больной в углу потянул носом воздух, рассмеялся и неуклюже приподнялся на локтях: — Не дошло ещё, дурында? Не ответит он – нет голоса.       Она невольно приложила руку ко рту, и по очереди посмотрел на каждого из гостей: с упрёком на великана и с состраданием на волка.       Больной пожал плечами. Говорить о чужих именах ему явно нравилось больше, чем о своём собственном: — Как его зовут – никому, кроме него и его Хозяина, неведомо. Называть можем Офоисом. — Офоис? Очень приятно. Я Шейла. Но и ты, — она перевела взгляд на человека, которого спасла, — и ты, получается, необычный, раз такое знаешь. Что скрываешь? — Мы едва успели десятком слов перекинуться, женщина. Ничего я не скрываю. Я бог. Не самый главный, второй по главности. Собственно, Самому Главному мы с, — он кивнул в сторону Офоиса, — коллегой. Мы с ним рабами и приходимся. Голос же Он у тебя забрал, так?       Офоис сжал кулаки и оскалил зубы. Было видно, что в пасти пульсирует язык, но ни клокотания, ни рыка не доносилось. Шейла только сейчас обратила внимание, что он словно бы был накрыт стеклянным, поглощающим любой звук, куполом. Да и маска, вдруг показалось ей неправдоподобно реалистичной. Её размышления прервала ехидная реплика бога: — По-твоему, я предатель? Сам-то чем провинился, раз так наказали? — Он покосился на растерянную Шейлу, зевнул и отвернулся к стене. — Впрочем, ладно. Если хорошенько выслужиться и притащить Ему мою голову, получишь прощение. — Ну-ну, мальчики. Разборки будете устраивать, когда оба придёте в себя. Ты, — она указала на воина, — снимай мокрую одежду и иди греться. А тебе, — палец скользнул в сторону постели больного, — ещё нужно раны обработать. — Не при нём! — Запротестовал бог.       Офоис пожал плечами, подсел чуть ближе к огню и покорно разделся. Затем, сложив руки на груди, вперил в бога наглый немигающий взгляд. Тот открыл было рот и ткнул в волка указательным пальцем, но Шейла и слушать не желала его возражений: — Хватит ребячится. Бери лучше с него пример, — помешивая бульон одной рукой, другой она почесала за ухом устроившегося у её ног Офоиса. Воин довольно сощурился и высунул язык.       Бог сжал кулаки, затем нехотя стянул с себя холщовый плащ. — На, котёнок, помешай-ка, — Шейла всучила растерянному Офоису ковшик и, отряхивая руки, подошла к лежанке. — Ну вот, молодец. Разве трудно было?       Её ладонь коснулась его тёмной кожи: — Хм, намного лучше, чем я думала. Слишком быстро поправляешься. Неужто правда...       Тут, неумолимо перебив её, с поверхности донёсся раздражённый вопль хозяйки. — Простите мальчики, «долг» зовёт. Смотрите не поубивайте друг друга. А то я разозлюсь.       Спустя четыре дня после их судьбоносной встречи, раны на теле бога и правда были едва заметны. Возможно, он восстановился бы ещё быстрее, если бы не скудное питание и скромные, довольно мрачные, условия тайного убежища Шейлы. Но и так лучше, чем не обочине. Правда, почти всё это время он проводил в дремотном, едва отличимом от бредового, состоянии, лишь изредка просыпаясь, чтобы выпить молока, смешанного с лекарством и бросить язвительную ремарку.       Шейла явно не рассчитывала, что он пойдёт на поправку так скоро, и потому ей пришлось срочно передоговориться с Офоисом. Беспомощность бога, в отличие от его развязности, сейчас работала на план рабыни, и убедить волка, что о поединке не может идти и речи, труда не составило.       Добившись от воина обещания не трогать больного хотя бы до её возвращения, Шейла с тяжёлым сердцем покинула пещеру.

***

      Бог выждал пару минут после её ухода. Поняв, что Офоис в его сторону даже не смотрит, он приоткрыл глаз и едва слышно прошептал: — Любишь подлизываться, а, пёсик?       Офоис резко обернулся и бесшумно зарычал. Видимо догадавшись, что выглядит, а точнее, звучит недостаточно угрожающее, он кинулся на бога и схлопнул челюсти прямо у самой его щеки. Затем вернулся к костру и подбросил в огонь пару сухих веток.       Бог помотал головой, стряхивая с себя волчью слюну: — Скажешь, не прав я? Что ж ты тогда меня не убьёшь? Потому что ей обещал?       Офоис кинул на него гневный взгляд, поёжился и снова отвернулся. Однако даже через спину бог не мог не заметить, что он сжимает и разжимает кулаки: — Оставила волка стеречь овцу. А делов-то: надавить на желание быть хорошей собачкой. Девчонка не дура, даром что человек.       Офоис прыгнул, вцепился в его волосы и уже занёс кулак над его головой, как вдруг выражение лица воина из яростного за секунду стало встревоженным, а затем и напуганным. Уши опустились, а хвост прижался к ноге. Он аккуратно отпустил бога и медленно попятился назад, стыдливо оглядываясь на костёр.       Торжествующая ухмылка с губ бога тоже пропала. Он лишь недоумённо наблюдал, как Офоис, дрожа всем телом, подкидывает хворост в огонь. — Ты его ещё боишься, да?       Не оборачиваясь, волк поднял уши, затем плавно опустил их. Богу не было необходимости смотреть на проплешины в его шерсти и ожоги на коже – он помнил и то, где они находились, и то, как Офоис их получил. Но он всё же посмотрел. — Прости. Ты меня заткнуть не можешь ни ответив, ни ударив, а я этим и пользуюсь. Хочешь, хоть огонь за тебя покараулю?       Он встал с постели, и, прихрамывая, доплёлся до костра. Затем сел рядом с волком и проследил за его взглядом: — Да знаю я, почему ты к ней ластишься. А ведь это только один человек, понимаешь? Представь, сколько таких здесь ходит. Видишь теперь, почему я сбежал? Насладись и ты этим, пока можешь. Потом тебе придётся меня убить, и она тебя возненавидит. Она же уверена, что я её ключ к свободе. Девчонка останется в рабстве, а ты вернёшься к Нему. В мир, где огонь наказание. Он-то за ушком не почешет. Скорее, накажет за промедление. Но, может, хоть голос вернёт.       Волк болезненно поморщился, обхватил голову руками и бесшумно завыл. Бог положил ладонь ему на плечо: — Как вернётся, выложу ей всю историю. Без утайки. Так, чтобы она поняла и не обсуждала нас обоих. Возможно, вам даже удастся видеться изредка. Об одном только прошу: вспоминайте меня хоть иногда. Пусть даже недобрым словом.

***

      На пороге пещеры она наконец появилась только в самый разгар грозы. Цепляясь за стены, у неё вышло пройти лишь пару шагов.       Ещё толком не успев ничего сообразить, Офоис вскочил со своей импровизированной соломенной лежанки и поймал её. Подоспевший бог перехватил Шейлу из его рук и под встревоженным взглядом волка уложил на свою постель.       Шейла вскрикнула и глухо зарыдала. Бог и воин переглянулись. Беглый раб поджёг одну из хворостин и осветил тело девушки: на спине не было живого места – каждый сантиметр плоти покрывали следы кнута. Они снова переглянулись: волк стиснул челюсти – бог приоткрыл рот и коснулся её спины кончиками пальцев, под которыми заискрились ледяные кристаллы. Шейла всхлипнула в последний раз, глубоко вздохнула и перестала метаться по постели.       Офоис внимательно и вдумчиво наблюдал за происходящим. Бог поймал его оценивающий взгляд: — Сейчас я слаб, как видишь, но сделаю для неё всё, что смогу. Потрачу всю силу до капли, если понадобится. Чтобы даже шрамов не осталось.       Волк ощетинился и затряс головой в знак понимания. Он мерил пещеру шагами, поминутно останавливаясь у постели Шейлы. В безуспешных попытках взвыть, он начал раздирать горло когтями. Бог перехватил его локоть: — Готов мстить, а, бог войны? Что же, — он наклонился к костру и обмороженной рукой вырвал из него искры, сжал их в ладони и сцедил Офоису прямо в пасть.       Волк пошатнулся, сполз по стене и упал на локти. Его веки, как и дыхание, стали тяжелыми. В голове что-то разорвалось, перед глазами поплыли тёмные круги. Он завалился на бок и открыл рот, чтобы поймать хоть немного воздуха.       Последним, что он почувствовал, стала огромная тёплая ладонь на веках.       Офоис огляделся: вокруг не оказалось ничего, лишь бесконечное, клубящееся сизым дымом пространство. В голове было так же пусто, и посреди этой пустоты пульсировало лишь одно слово: «Шейла». Он напряг сознание, и прямо перед ним возник образ – она подходит к весам.       Он ринулся к ней и схватил за запястье. Она растерянно обернулась: — Ты? Стоило догадаться, что ты за них отвечаешь, — грустно, но без тени беспокойства на лице произнесла она.       Офоис настойчивее сжал её руку и замотал головой. Затем потащил за собой в противоположную от весов сторону. Что нужно было делать, он толком не знал, но что-то подсказывал, что подходить к ним – большая ошибка. — А ну стоять! Ты? Ещё один перебежчик?       Шейла боязливо оглянулась, но Офоис дёрнул её вперёд. Она повиновалась и решительно последовала за ним. — Да как ты смеешь? Это противно твоей природе, Упуаут!       Офоис нахмурил брови, но ничего не ответил, впрочем, как всегда. Шейла обвила его ладонь своими пальцами. —Бесчестный предатель! — Это и есть твой Хозяин, Офоис? Да к Вашему сведению, он самый честный и добрый из всех, кого я в жизни встречала. Постыдились бы! Отобрать голос, а потом обругать того, кто и ответить не в силах. Много чести и доблести.       На этот раз голос промолчал. Офоис в ужасе обернулся к ней, но быстро сообразил, что останавливаться нельзя, особенно после таких её слов. Возможно, она вообще сюда попала именно после таких своих слов.       Когда волк разделил веки, он увидел над собой ладонь бога. Тот звал его подняться на ноги. Шейла лежала на постели – на теле не было ни следа от ран, а лицо полностью расслабилось.       Они с богом кивнули друг другу, и Офоис выбежал из пещеры прочь.

***

      Он снова приоткрыл один глаз и снова увидел над собой бога. Но на этот раз тот не протягивал руку, и даже не смотрел в его сторону. Его взор был обращён на пожарище, которое устроил волк. Воин мог только лёжа наблюдать из тени за безмятежным выражением лица бога, не в силах привлечь его внимание. Спина, руки и лицо нестерпимо ныли от ожогов. Щеки и грудь дырявил хлещущий дождь.       Наконец бог встрепенулся и опустил на него глаза – на его губах застыла лёгкая улыбка. Он накрыл волка полой своего плаща: — Рано умирать, дружок. Ты ещё меня не убил.       Вдали на холме, за драмой наблюдало ещё одно её действующее лицо. Он должен бы был предотвратить образование подобного альянса, но не смог. Как не смог и присоединиться к нему. Но и выдать заговорщиков не решился. Впрочем, это уже было необязательно – его действия тоже взвесили, оценили и записали. И он за них поплатиться. Даже не дважды.

***

      Офоис почувствовал, как его с силой хватают за шею и прижимают локтем. Мокрая тряпка шлёпнулась на лоб. Через несколько секунд вторая упала на грудь. Затем ему растёрли виски и живот. Он вздохнул и повернул голову на бок. — Тихо, мальчик. Отдыхай, — мягкая рука погладила по щеке, затем по волосам. — Держишься?       Он невпопад кивнул, сглотнул и приоткрыл пересохший рот, высовывая бледный, покрытый налётом язык. — Не верь паршивцу: ничего не соображает он сейчас. Лучше голову ему подержи.       Бог перехватил котелок из рук Шейлы и залил в рот ничего не понимающему Офоису черпак горького лекарства: — Дрянь редкостная, но на ноги ставит. Мне уж поверь.       Волк попытался приподняться, и бог вместо того, чтобы остановить, неожиданно поддержал его снизу. Воин уже зажмурился было, предчувствуя боль от прикосновения к обожжённой спине, однако её не последовало. В ответ на немой вопрос, бог слабо улыбнулся и пожал плечами: — Ну а тут мог бы и спросить. Я, конечно, пока могу только догадываться, что произошло, но попробуй.       Офоис нахмурился и нетвёрдой трясущейся рукой показал ему неприличный жест.       Шейла прыснула со смеху, и даже сам бог не выдержал и расхохотался: «Ну же, верь мне. Ты ведь уже поверил, Офоис. Или лучше всё-таки Упуаут?».       Воин шумно вдохнул и коснулся своего лба. Не почувствовав волчьих черт, он отшатнулся назад и наткнулся спиной на стену, но уже не холодную стену пещеры, настоящую стену дома. — Ну же! — Не унимался бог. — Попробуешь ты наконец сказать хоть что-то? — Я, — начал Упуаут, но замешкался, испугавшись своего голоса. — Неужели… — Забыл, как говорить? Придётся вспоминать, подсказывать тебе больше не будем. — Но как…? — Ты ведь решил перейти на мою сторону. Когда отказался убивать меня и её. Вообще, ты должен был бы умереть, но что-то с тобой не так. Спас её, спас себя. Видимо, талант у тебя – ходить туда-сюда через границу. Такие дела. Он, должно быть, локти сейчас кусает, что лишился такого мощного инструмента.       Все трое помолчали. Упуаут перевёл дыхание: «Теперь я служу… тебе?». — Чёрт с тобой, служи, коли хочешь, но платить я тебе не стану. — Я… теперь служу Вам… Подумай, Жизнь, уже над именем, чтобы было, что на гробнице написать. — А, шутишь? Хороший знак, — он вдруг резко перестал улыбаться. — Не называй меня так. Серьёзно.       Упуаут откинулся на подозрительно мягкое покрывало: «Где мы? Не в пещере ведь?». — Поместье. Не то, что ты сжёг, соседнее. Бунты перекинулись сюда, как и огонь, но дождь успел всё потушить. Включая тебя. — Вот как.       Шейла приложила ладонь ко лбу Упуаута и доверчиво посмотрела на бога. Тот скрестил руки на груди: — Теперь нам стоит разойтись. Проблема вот в чём: память поможет Ему нас обнаружить. Потому я отдам свою тебе. Вместе с искрой. И твою сотру. А Шейла? Шейла пусть помнит только, где найти ключ, но не от чего он. Она не нужна ему, он её не создавал, она его не предавала. — Это лишь пока Он не знает, что такое привязанность. Ему и знать не обязательно, чтобы использовать наши слабости.       Бог закусил губу: «Есть другие соображения?». — А мы не дадим Ему. Оставь память мне. Я стану его мишенью, но буду помнить, что мне нужно увести Его подальше от вас. Ты видел, что я вне весов. С каждой смертью я буду помнить всё меньше, но что-то будет гнать меня всё дальше. — Так тому и быть.       Они пожали руки, но тут в разговор вмешалась Шейла: «Это жестоко!». — Да, но это наш последний шанс.