Гетопадение

      Утром взъерошенный Октай сбежал по лестнице вниз и, ни секунды даже не пытаясь делать вид, словно всё как всегда, что выгодно отличало его от других знакомых Антону Шульцев, заглядывая мирно почитывавшему газету отцу прямо в глаза, задал вопрос о Рейдене. Врач уклончиво рассказал, как ночью, найдя избитого Рэя на улице, звонил дядя Отто. Нет, ничего непоправимого: пара царапин да вспоротое бедро. Больше пугает наличие в истории осколков. Своё сумбурное повествование Антон закончил предупреждением: «Понадеемся, он сам ввязался в драку, а любые исторические параллели случайны. Что угодно, только бы витрины не начали бить, а то снова эмиграция. Но ты тоже будь осторожнее, пожалуйста».       Завтракали они молча. Подросток не протестовал, даже когда Господин Шульц настоял, что сегодня сам отведёт сына в школу. Напрочь позабыв об одноклассниках, Октай крепко прижался к отцу и уткнулся холодным вечно красным носом в его шею. В животе врача всё сжалось, дыхание спёрло: ребёнку всего-то пятнадцать, а он уже эмоционально более зрелый, чем Антон в его возрасте. Чем Антон в принципе. Мальчик не боится проявлять чувства и строить привязанности. Возможно, оттого что в нём ни капли крови Шульцев, а возможно, только возможно, но как же отец цеплялся за эту возможность, благодаря его, Антона, желанию прервать порочный круг. Подумать только, ребёнок-зверолюд стал более настоящим человеком, чем он сам. Сказать, что это было чистое, незамутнённое удовлетворение он вряд ли бы смог, скорее светлая грусть, тоска по тому, что он навсегда упустил сам, но и возможность хоть ненадолго прикоснуться к счастью, поймать его отблеск, пускай и в чужих глазах.       Размышляя по пути, господин Шульц не заметил, как вернулся домой и приземлился в кресло. Но не успел он снова встряхнуть газетой и обвести маркером очередное объявление о работе, как виски вдруг уколол пронзительный грохот телефона. Не мобильного с его стандартными инкубаторскими мелодиями, а стационарного. Того, об исходе которого так сокрушалась Глэдис и о существовании которого в помещении можно было узнать лишь в момент звонка. Дела, обсуждаемые по такому телефону, всегда пахли пылью и архивной сыростью. И, уж конечно, ничего хорошего голос в трубке не сулил: — Здравствуйте. Господин Антон Макс Шульц? Это фрау Крюгер, Вас беспокоят из школы по поводу Вашего мальчика. Хотела бы уточнить, почему он не пришёл на занятия. — Но я же, — Антон замотал головой.       Не может быть. Сына похитили? Неужели он опять расслабился и пропустил удар по самому уязвимому месту? Только не теперь. Только не когда всё уже должно было наладиться! — Я сам… Я лично довёл Октая до дверей.       Восемь лет назад, когда маленький Октай окончательно поправился, а Глэдис впервые заговорила о школе, врач забеспокоился не на шутку. Бухалк всё никак не мог оставить их в покое, и ребёнок уже несколько раз прибегал в спальню опекуна, жалуясь на шёпот и шуршание за шторами. Что-то подсказывало Антону, что то были не просто ребяческие фантазии.       Однажды, оставшись на ночь в детской, господин Шульц и вправду услышал что-то похожее на отдышку. Он выждал минуту и с криком вскочил с постели сына. За окном послышался шорох, и с этого дня, точнее, вечера мальчик смог спокойно засыпать один. В отличие от Антона.       Но теперь-то, когда Рейден одного за одним переловил и «обезвредил» всех причастных, когда отец уже готов был разрешить подростку бродить по городу в одиночестве, иметь личную жизнь. Что могло теперь пойти не так? Это какая-то насмешка судьбы, ещё одна напрашивавшаяся параллель? Способ показать, насколько они с наёмником похожи? Наказание за эксплуатацию Рейдена? — Нет же, я по поводу Рэя. — А? — Тревожные мысли с господина «флюгера» будто сдуло порывом свежего ветра, пот на лбу мгновенно похолодел. — Рейден? Он… он заболел. — Очень жаль. Брат сказал то же самое. Но почему Вы не позвонили и не предупредили? Впредь не забывайте, пожалуйста. В любом случае передайте, чтобы скорее поправлялся. Фрау Кох поставила ему «отлично» за диктант. В сущности, написал он на «хорошо с минусом», но, сами понимаете, оценивает она успехи и старание. Ещё у него «отлично» за домашнее задание по алгебре и «хорошо с двумя минусами» за контрольную по геометрии. Лукас, разумеется, справился на «отлично».       Она долго ещё перечисляла успехи обоих мальчиков своим не то назидательным, не то менторским тоном, затем продиктовала целый список домашних заданий, а Антон, механически выводя на линованных тетрадных листах закорючки, размышлял, как совсем недавно смотрел на воина, словно на дикаря, на свой рабочий инструмент. На меч. Но вот не прошло и полутора лет, и теперь он ему уже едва ли не сын, и все вокруг это замечают.       К тому же, Глэдис, очевидно, оказалась права: только что он сам себе признался, что поступал с Рейденом бесчестно и что, лишив Шульца ребёнка, судьба всего-навсего последовала бы принципу талиона. Какое-то время Антон успокаивал себя мыслью, что делает для воина больше, чем любой другой работодатель на его месте, но, в сущности, заботился о подчинённом он, только когда это помогало, или хотя бы не мешало, самому врачу. Со стороны Антон действительно выглядел меценатом, но, как выяснилось, его друзья понимали, что дело нечисто. Сейчас Шульца интересовало, догадывался ли об этом сам Рейден. Или Октай. А что ещё важнее: даже если бы сын и знал, не транслировал ли он отцовское отношение к наёмнику на себя. Если подумать, был ещё один шаг – вопрос даже важнее, но Антон побоялся себе его задавать.       Господин Шульц решил, что сегодня и только сегодня заберёт Октая из школы. Несмотря на пятёрки в дневнике и светлое будущее на горизонте, мальчик шёл, не поднимая головы. — Фрау Крюгер звонила.       Октай вздрогнул, крепче затянул лямки рюкзака и опустил глаза: — Я только немножко подправил домашку. Контрольную и диктант он писал сам!

***

      Рейден выбил дверь плечом и успел пробежать вниз по лестнице несколько пролётов, прежде чем чувствительные уши дрогнули, различая бульканье. Ирука, заливаясь лаем, опередила хозяина и в три прыжка слетела по ступенькам до самой площадки. Воин следом за ней спрыгнул в темноту. Наступив в сырой цемент, он резким движением одёрнул протез и поморщился, когда шов на левом боку разнылся, навязчиво напоминая, что сейчас Рейден должен был бы лежать в постели.       Наёмник успел заметить, как в растерянности вертевшаяся русая копна волос бросила на него последний умоляющий взгляд, прежде чем скрыться под поверхностью цементного болота. «Не дышите!» — крикнул воин, когда его обожгло смутное воспоминание.       Подлетев к месту, откуда теперь поднимались мелкие пузырьки, Рейден нашарил рукой воротник рубашки адвоката и рывками потянул его на себя: «Отто, не дышите! Дышать нельзя!». Боль колола бок и бедро, выбившиеся из пучка пряди намокали и облепляли лоб и шею, но воин только отирал локтем пот и крепче стискивал зубы, пока наконец Отто, весь перемазанный цементом, не лежал рядом с ним на безопасной лестничной площадке. Рейден подхватил его на руки и лоскутами собственной футболки вытер лицо, прочистил ноздри, уши и рот: «Можно! Теперь можно. Да дыши же ты!». Адвокат с трудом разлепил посыпанные частичками сырого порошка ресницы, сделал хриплый вдох и шумно засипел: — Рей… ден? — Он поднял дрожащий указательный палец и коснулся им пол футболки, временно исполнявшей обязанности носового платка – помимо цементных разводов, на ней виднелись свежие пятна крови.       Отто попытался прижать рану ладонью, но Рейден мягко отстранил его руку и провёл по шву своей. Следуя за его пальцем и слегка дымясь, края раны рубцевались. В подвале запахло обугленным мясом, но на этот раз наёмник выдержал процедуру самолечения, лишь слегка поморщившись.       Пока ничего не подозревавшие господин Шульц с сыном разбирались с делами насущными, перед носом мало что понимавшего Рейдена разворачивалась настоящая судебная драма.       Он ещё утром заметил, что заступник нервно озирается и без устали проверяет телефон. Сначала воин списал его поведение на смущение от излишней ночной откровенности, но позже к тревожным сигналам прибавились ещё и загадочные звонки. А голос господина фон Ланге между тем становился всё жалобнее и тише, пока вдруг не растворился в скрипе двери.       Однако измученное тело всё же взяло своё, и Рейден забылся тяжёлым горячечным сном. Проворочавшись в мягкой сырой постели всего полчаса и проснувшись на закате, он сразу понял: что-то случилось. Октай с его острым нюхом и горьким опытом, мгновенно догадался бы, в чём дело, но наёмнику пришлось потратить несколько драгоценных минут на безрезультатные поиски своего коллеги-слуги. Свет горел, какао стыло – но ни следа самого адвоката поблизости.       Рейден добежал до дома Шульцев как раз, когда отец с сыном ещё неспеша брели из школы. Немного покричав на лестнице и точно убедившись, что никого нет, он сгрёб в рюкзак свою куртку, схватил пристыженно вилявшую хвостом Ируку за ошейник и сунул ей под нос рубашку Отто, которую сорвал с себя прежде, чем отправиться в путь. Лёгкие и горло горели, в пустом животе эхом отзывалось биение сердца.       Отто порывисто вдохнул, сплюнул кровь и сполз вниз по шершавой стене: — Меня били поддых. Битами... Можешь поверить?       Пробормотав это тихо, едва ли не отстранённо, юрист вдруг задрожал, всхлипнул и всем телом прижался к испещрённому шрамами торсу воина: «Можешь конечно». Рейден молча похлопал его по разодранной песчинками спине. — Я имею в виду… зачем, — Отто провёл пальцем по одному из рубцов на плече наёмника, — зачем бить по животу, раз собираешься закатать в бетон? Ты знаешь, Рэй? За что так с нами? — Он поморщился и протяжно застонал. — Теперь понимаю, каково тебе было.       Аккуратно стянув с Отто промокшую одежду и туфли, Рейден пожал плечами: — В цементный раствор, — к чему-то заметил он и посмотрел вдаль. — Кто знает? Жестокость наших видов порой не знает границ.       Рейден накинул на дрожащее голое тело адвоката потрёпанную куртку. Круг замкнулся. Спустя столько лет она наконец вернулась к законному владельцу. Воин вдруг замер и задумчиво произнёс: — Впрочем, как и милосердие, — он тряхнул головой, его сиплый голос вдруг набрал силу. — Ладно, давайте-ка мне на спину. А нет, стойте, — он достал из кармана перемазанных кровью и цементом спортивных брюк светло-жёлтый кошелёчек из фетра в виде собачки – самодельный подарок Инги, вложил его в зубы – внутри звякнула мелочь. Затем он подхватил адвоката на руки и едва различимо пробурчал: — Держитесь за шею. Надеюсь, пустят нас в трамвай в таком виде. Ещё и с собаками.       Фон Ланге расплылся в вялой улыбке, но ничего не ответил. В попытках согреться, он немного поёрзал на руках воина: — Можно вопрос? Как ты меня нашёл?       Рейден кивнул вниз: — Ирука. Собака моя вот, — услышав своё имя, волчица навострила уши, завиляла хвостом и отпрыгнула от цементной бездны, в которую только что готовилась из любопытства засунуть лапу. — Ваш запах остался на одежде. Кстати, об одежде. Не мёрзните? — Его чёрные растрёпанные волосы медленно поднялись – обоих охватил огненный ветер, на этот раз более мощный, но не причинявший никакого вреда.       Отто уткнулся носом в его яремную впадину и сквозь сон прошептал: — Тебя в таком виде не пустят никуда. Вот что: давай осмотримся и найдём ближайший таксофон. Звони Антону – пусть вызывает такси. Или Глэдис. Или сразу в скорую.       Так волею судьбы в жизнь одного морально ограниченного человека за день может вернуться целых два, казалось бы, морально устаревших типа телефонных линий.

***

      Рейдену помогли подняться с дивана в приёмном покое, и он, опираясь на костыль, поковылял в палату к только что прооперированному «коллеге».       Когда дверь скрипнула, Глэдис ущипнула Антона за бок, но сделала это гораздо слабее, чем обычно. Он был озадачен, но, измерив знакомую взглядом, решил списать всё на её моральную и физическую усталость. Врач едва успел отвернуться, чтобы выпустить дым изо рта, как вдруг услышал тихое: — Всё-таки это была не твоя вина.       Так уж извинялась госпожа Юхансдоттер: сдержанно, одним утвердительным предложением. Сам Антон никогда не наблюдал столь редкое природное явление вживую. Но о нём слагали доходившие до него легенды.       Не поднимая глаз, Глэдис перехватила зажжённую сигарету из его рук. Жест, смутно напомнивший Антону о чём-то важном и заставивший сердце сжаться: — Ты куришь?       Её кашель явно дал понять, что педиатр за жизнь не сделала ни единой затяжки. — Ясно. Вообще-то я и сам решил бросить. Но сегодня тот ещё денёк. Эту нашёл в вещах Отто. Думал сделать последней, но не судьба.       Не успел он договорить, как она протянула обратно переходящий табачный факел: — Отто получил за свою адвокатскую деятельность, не за тебя. Ещё одно странное совпадение за два дня и наглядный пример, что «“после” не значит “вследствие”». Я стала об этом забывать. Извини. — Неважно, ты в другом была права, — он затянулся и выпустил дым в противоположную от датчика сторону. — Знаешь, я вообще-то не только курить бросаю. Я уже не подросток: мне есть, о ком волноваться. И я выхожу из игры.       Она склонила голову на бок, совсем как делали Рейден, Окай и Инга: — Из группировки можно просто домой отпроситься? — Нет, я готовлю себе замену. Не поверишь, это Сауронов. Окко, наш бывший главврач. Ничуть на меня не злится, представляешь? Говорит, мол, спасибо, спас от серой жизни – погрузил в серую мораль.       Они переглянулись и рассмеялись.       После непродолжительной паузы Глэдис сложила руки на коленях и опустила глаза: — А что, если тебя убьют или посадят? Ты ведь станешь им не нужен, и крыша твоя пропадёт. — Если меня убьют, их грязное бельишко станет достоянием широкой публики. Не могу рассказать, как, но я об этом позаботился. И ещё позаботился, чтобы они знали, что я позаботился, — хирург стряхнул пепел сигареты в цветочный горшок. Чересчур зелёные листочки оплавились, и струйка дыма от них всё же долетела до детектора. — Тьфу ты, чёрт! — Сдержанно ругнулся он, то ли на отсутствие живых растений в заведении, и так напоминающем о смерти, то ли на окативший их игрушечный, такой же неживой ливень.       Она смотрела на Антона в упор и словно не замечала того, как он суетится и стряхивает с себя капли: — Я и не знаю, что сказать. Поздравляю, разве что.       Если бы он сейчас поднял глаза, то увидел бы, как, словно радуга после дождя, просияло её лицо. Но он их не поднял: — Спасибо и прости меня. Я виноват перед вами всеми. А ещё я хотел спросить. Глупо, но вдруг ты знаешь что-нибудь про типа с оленьей головой.       Глэдис вздрогнула.       Однако ни его самоуничижительной речи, ни её на этот раз вынужденно откровенным ответам на ключевые вопросы состояться было не суждено: Рейден, весь бледный и мокрый, вылетел из палаты и, сделав неловкий широкий шаг, едва не поскользнулся на плитке. Вдруг он услышал окрик Глэдис, почувствовал руку Антона под мышкой и выдохнул. — Рейден, мне нужно с тобой серьёзно поговорить. Эта ситуация... эта ситуация наглядно демонстрирует, что между нами существует некое, — он прочистил горло и поднял глаза на подчинённого, — недопонимание. Ты меня боишься?       Рейден молча смотрел на свои больничные тапочки, буравя их носком блестящий мокрый пол. — Боишься, — Антон почти утвердительно повторил вопрососодержащую реплику. — Дело не совсем в этом. Просто, знаете, Вы мой хозяин, я – Ваш слуга. Ко всему прочему, Вы человек, а я… — И что с того? Понимаю, уж в такой культуре тебя воспитали. Я прочитал «Бусидо», и мне многое стало ясно в твоём мировоззрении, но…       Рейден поднял брови и по очереди одарил обоих врачей озадаченным взглядом: — Но, — обратился он к Глэдис, — разве господин Шульц знает древний язык? — Рейден, раскрой глаза! Древний язык – это японский. А общелесной… не знаю, то ли шведский, то ли датский какой, то ли ланнсмол. На нём Глэд чуть ли не говорить может. А книгу эту написали люди, — вошёл во вкус Антон. — Написали, а потом перевели на немецкий. Вся твоя цивилизация построена по заветам случайно найденной книжки, а доспехи твои, это же вообще, — успел выпалить он, прежде чем педиатр зажала ему рот.       С минуту воин, недоумённо хлопая ресницами, переводил взгляд с Глэдис на отчаянно вырывавшегося из её рук хозяина и обратно. Затем тряхнул головой, сбивая аргументы в единую кучу: — Но ведь госпожа Юхансдоттер говорит на общелесном потому, что… — Солнышко, — суетливо перебила она и, выпустив Антона, обняла Рейдена, крепко вжав его лицом в свою шею, — над формулировками стоило бы поработать, но в целом Шульц прав. Не то чтобы это плохо. Культура всего мира строится на осколках мёртвых цивилизаций. — Она перестала гладить его по волосам и наконец отстранила от себя, давая сделать вдох. — Ну скажи что-нибудь, не молчи. — Я, — замотал головой он, — я не могу. Нужно всё обдумать. За сегодня столько всякого случилось. А тут ещё графики чертить задали.       Рейден и сам уже начинал потихоньку догадываться, что его, в масштабах леса, колоссальная тысячная армия и эпические сражения, о которых он слышал в преданиях и частью преданий о которых становился сам, сейчас казались лишь муравьиной вознёй в особо жаркий летний день – что-то из прошлой жизни, сон в предсмертном бреду. Не встраивались в стройную картину мира и уроки человеческой истории с её размахами. Но одно дело постепенно в тишине и темноте собственного разума доходить до крамольных мыслей самому, и совсем другое – слышать их из уст других. — Да, сынок, но мне всё ещё есть, что тебе сказать. Впредь я не буду заставлять тебя работать по ночам. Пока ты не закончил школу и не выбрал профессию, продолжишь защищать нас. Если потребуется. На осознанные риски я отныне идти не намерен. И тебя на них толкать не стану. И прости меня. За всё.       Рейден рассеянно кивнул, Антон поклонился ему. В знак уважения к обоим Глэдис сделала то же самое, а затем проводила воина в его палату.

***

      Рейден играл на гитаре только для души и для тех, в ком видел родную душу. На это его скромных способностей хватало с лихвой. Хотя талант воина было слышно невооружённым ухом, поступать в музыкальную школу он не стал и сейчас, ковыряя в носу и закинув ноги на сидение спереди, готовился услышать выпускное выступление Октая.       Человек перед ним, родитель одного из гобоев, обернулся и раздражённо прогнусавил: «Дорогая, пошли пересядем. Нельзя в филармонию с животными. С животными-то нельзя», — он усмехнулся собственному остроумию.       Рейден огляделся и пожал плечами.       Два, да даже год назад Антон от стыда зарылся бы лицом в ладони, но сейчас он лишь за спиной передразнил почтенного гобоя, а после ехидно улыбнулся пышной особе, силящейся протиснутся меж рядами, когда та подбирала пушистые края голубого платья. «Поразительно, что делает с людьми появление второго “ребёнка”», — беззаботно заключил он.       Свет начал стремительно тухнуть, над сценой зажглись софиты. Рейден вздрогнул от неожиданности, как в тот раз, когда врач с сыном учили его пользоваться светофором. Затем страх, видимо, уступил место любопытству, и он пригнулся вперёд. Заметив Октая, воин завертелся в кресле, пальцем указывая начальнику на необычную картину.       «Discovery», — пронеслось в голове господина Шульца. — «Шимпанзе бонобо в неестественной среде обитания».       Мальчик стоял посреди сцены, положив скрипку на грудь и подставляя опущенную кудрявую голову под огни рампы. Перед выступлением он никогда не собирал волосы, за что на него нередко жаловался преподаватель. Врач почему-то вспомнил эту подробность, и тут…       … и тут грянул гром. Очень долгий гром. Скорее, гроза.       Антон выпал из реальности: зал словно опустел, и теперь он, ища для себя твёрдую землю, повернул голову в сторону – Рейден широко распахнутыми глазами, не моргая, наблюдал за его сыном. Волчьи уши стояли торчком, казалось, ещё немного, и у него изо рта потечёт слюна. Воин был очарован музыкой, а человек – заворожён тем, как тот её слушал.       Врач покрутил головой: никто, кроме его полудикого подопечного, не слышал, что стояло за механическими колебаниями молекул. Все были поглощены далёкими размышлениями, в том числе сам господин Шульц. Но он хотя бы не питал иллюзий: он не сможет понять, как бы ни старался. А он не старался совсем. Свиридов. «Метель».       Антон перевёл взгляд на Рейдена, так нелепо смотревшемся в классическом костюме под классическую музыку с языком, застрявшим в курносом носу. Воин не знал, кто написал романс. Он даже не знал, что такое романс. И, тем ни менее, на сцене играли для него.       С недавних пор господин Шульц начал отмечать странности в поведении сына: Октай стал относиться к миру, в особенности к той его части, которой выпал рок быть Рейденом, немного иначе – он словно ловил каждую минуту, проведённую в его компании. А, услышав шутку, прежде чем засмеяться, подросток первым делом смотрел на старшего товарища.       Наёмник, казалось, не обращал на его робкие взгляды и жесты внимания. Впрочем, он, лёгкая душа, действительно мог ничего не подозревать.       Октай то кис в комнате, то летал по дому, жалуясь, что отец пропустил сегодня лучший закат, который только можно увидеть в жизни. Врач лишь пожимал плечами и не вмешивался: в конце концов, ему уже шестнадцать. Это нормально для его возраста, скоро должно пройти само.