Гетопадение

“И в норе, где не достанут псы

Тихий шёпот раненой лисы

Проклинает та свою любовь”

Green Apelsin

— Глэд, привет, это я.       Антон услышал протяжный, полный боли и смирения вздох, затем усталый голос госпожи Юхансдоттер: — Шульц, кто на этот раз умирает и нужно ли прятать детей?       Он улыбнулся так, чтобы она смогла догадаться об этом даже через трубку: — Все живы-здоровы. Просто хочу отблагодарить тебя за всё и пригласить на кофе. — Ты всегда звонишь либо когда в лесу что-то почти сдохло, либо если появляется конкретный вопрос. Выкладывай вопрос – на работе сейчас завал. — А я думал, у вас в стране принято делать перерывы на кофе. Разве нет?       На линии повисло молчание. Затем она торопливо объяснила, что такая традиция есть, но сейчас педиатр слишком занята, и, если он, Шульц, через пять секунд не начнёт излагать суть, она положит в трубку. Спустя мгновение госпожа Юхансдоттер добавила, что оставляет за собой эксклюзивное право сбросить даже после вопроса, если он ей не понравится. А если он ей очень не понравится – вообще заблокировать Антона. Снова. — Да, я осознаю риски, Галка. Просто показалось, будто ты знаешь о Рейдене что-то, чего не знаю я. Расскажешь, что с ним не так? — В каком из смыслов? — Ехидно уточнила она. — С ним много чего не так. Начать хоть с отражённых органов и отсутствия необходимости покупать зажигалки. Но это всё – мелочи по сравнению с тем, что не так с тобой. — В том смысле, в котором я удаляю ему аппендикс, через полгода он снова отрастает и воспаляется, а ты даже не делаешь вид, что удивлена.       Глэдис скрипнула зубами: — И это всё? Если не ошибаюсь, ты знаешь, у кого выведать на этот счёт, — она вдруг осеклась, и шикнула, словно прикусила язык.       Область её знаний простиралась куда шире и глубже, чем догадывался Шульц, и теперь он об этом знал наверняка. Она выдохнула: — Ладно. Помнишь, когда Октай в последний раз болел? Или когда с тобой в последний раз что-то случалось?       Антон задумался. С Шульцами и правда давно ничего не приключалось. Ни одного пореза, ни одной простуды. Всё детство болезненный и хилый Октай теперь, словно солнце по утрам, посещал все контрольные, в то время как медицинская карта сильного и выносливого воина пухла и уже разваливалась от переизбытка подклеенных страниц. И проблема была не в иммунитете. На него сыпались все шишки, и вправлять кости господину Шульцу приходилось едва ли не чаще, чем лечить ангину. Пару месяцев назад врач уже ловил себя на мысли, что работает на воина, а не наоборот.       Тишина окутала линию на неприлично долгий срок, и первой её нарушила Глэдис: — Что, очки снимаешь? Не проверяй. Ни застарелые травмы, ни потерянные конечности, ни зрение он не исправит.       Какая-то неведомая сила настойчиво подначивала Шульца спросить нелепость вроде: «А разбитое сердце вылечит?», однако ему хватило здравомыслия воздержаться: — Э, это как про собак говорят? Что они на себя боль хозяев берут? — Вроде того. Он щит. Живой щит. Наверняка не скажу, родился таким, или проклял кто – у него спрашивай. Только Рэй, наверное, и сам не в курсе. Знаю лишь, что он – каменная стена для тех, кто близок ему духовно и физически, — между ними снова повисло неловкое молчание. — В смысле расстояния. На карте. Хочешь поточнее – попробуй расспросить ведьму или бога. Как видишь, к ним обоим можно найти подход.       Антон вдруг вспомнил, что когда-то слышал это словосочетание. «Живой щит», — пронеслось в его голове помимо воли, словно бы это произнёс кто-то другой. Висок вдруг кольнуло и обожгло холодом. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, схватился за сердце и опёрся второй рукой о стену. — Эй, Шульц? Ты ещё здесь? — А? — Растерянно вскрикнул он и тряхнул головой. — Прости, задумался. Не бери в голову. — Только не допытывайся, откуда это всё известно мне. Рассказываю только ради Рэя. Чтобы вы берегли себя и больше не подставляли его.       До того, как она попросила, Антон даже и не думал спрашивать. «В другой раз», — решил он, как решал всегда, когда дело доходило до вопросов о силах Рейдена: — Спасибо, Глэд, ты просто ангел. Кстати, моё предложение ещё в силе. Будет время – пиши, договоримся. Я к твоим услугам. — Да, конечно, — сухо ответила она, будто это подразумевалось и так. — А вообще, как ты? Как дочка? — Всё хорошо, в этом году почти стала отличницей. Если бы не математика. Ну а как твой цирк поживает, барон?       Антон тихонько засмеялся, и Глэдис ощутила, как по телу от самых рук разливается тепло. Плечи расслабились, и она устроилась в кресле поудобнее. — Галка, да у тебя никак появилось чувство юмора, — заметил он и гордо добавил. — Тай в следующем году заканчивает музыкалку. Отличник, как обычно. Рейден в этот раз без троек. Оба сдали на пояса. Летом в качестве поощрения планирую отправить их в лагерь. Там верховая езда. Моему японскому гусару должно зайти. — Рада за вас, мальчики, — без доли притворства шепнула Глэдис.       На них снова обрушилась невыносимая тяжесть многотонных многоточий. — А что там насчёт работы? Нашёл уже? — Вдруг спросила она. — Скоро узнаешь.       Паузы становились всё чаще и длиннее, но оба упорно не клали трубки. — Ну, если что, звони, — наконец сдалась она. — Не только когда что-то случается. — Обязательно, — выпалил Антон и сбросил.       Он положил мобильный экраном вниз и, растирая лицо дрожащими руками, порывисто выдохнул.       Совсем рядом, в четырёх этажах от него, Глэдис Юхансдоттер повесила трубку своего стационарного телефона и сделала то же самое. За один разговор она умудрилась выдать больше информации, чем за всю свою нечеловечески долгую жизнь.

***

      Рейден стал всё чаще отлучаться из дома по ночам, но на этот раз вины Антона, по крайней мере, прямой в том не было. Когда Шульцы ужинали без него, Октай чувствовал смутную тревогу, но, когда они стали обедать, а потом и завтракать вдвоём, не считая собак, мальчик потерял покой. Он не задавал вопросов: его нос и так знал неприятные ответы. Однако мозг до последнего отказывался их принимать.       Однажды, когда воин снова не вернулся домой, подросток, ведомый обонянием и интуицией, пробрался под окна дома Отто, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и заглянул внутрь. И увидел их. Вдвоём. Голых по пояс, залитых тёплым светом ночника. И счастливых. Они ходили, болтали, смеялись, целовались.       Мальчик почувствовал знакомый горький привкус разочарования. Его снова предали. Мир рушился опять. Не помня себя, он изо всех сил ударил кулаком по оконной раме. Кулаком тогда ещё здоровой руки.       Стекло разлетелось на мелкие кусочки. Отто и Рейден вздрогнули, наткнулись, как струны, и прислушались. — Всё в порядке? Не зацепило? — Заботливо осведомился тенор. — Да нет. Должно быть, хулиганы. Пойду посмотрю, что кинули, — флегматично отозвался баритон. — Стой, один не ходи! Мне только халат накинуть.       Дверь распахнулась, но Лукас, поддерживая окровавленную ладонь, уже успел шмыгнуть за угол дома и скрыться в колючих розовых кустах. Его грудь вздымалась, словно у больного малярией, шипы царапали красную кожу.       Антон ошибся: на этот раз всё началось не с витрин, а с окна.       Лукас не помнил, как добрался до дома. Знал только, что собаки залаяли, а сам он в темноте наскоро перевязал руку футболкой, потому что успел вытащить осколки при свете уличного фонаря. Надо же, дом врача, а ни марли, ни пластыря на такой случай не припасено.       Он обессиленно рухнул на койку. Ветерок колыхал лёгкие занавески, а Октай, задыхаясь, плакал в подушку. Горячие слёзы обжигали исцарапанные щёки. Забыться тяжёлым, не приносящим облегчения сном он смог лишь на рассвете.       Утром, когда Антон поднялся будить сына в школу, обычно бодрый подросток не смог разлепить воспалённых век. — Не заболел, Воробушек? — Врач дотронулся губами до его лба. — А с лицом что? Чешется? Сам так расцарапал?       Мальчик только вяло прикрыл глаза, пряча раненую руку под тонким пледом. — Я звоню тёте Глэдис. И в школу: сегодня ты никуда не идёшь, молодой человек. Ничего важного не пропустишь, оценки уже выставлены.       Лукас глухо застонал и попросил его задёрнуть шторы и закрыть за собой дверь.       Мучительно длинный, наполненный горячечными видениями день прошёл, наступил искупительный вечер. Сердце Октая замерло, когда он услышал на лестнице тяжёлую неуверенную поступь того, кого так долго ждал. Он сжался, предчувствуя минуту, когда скрипнет дверь. Это напомнило ему безумно важное, но почти забытое ощущение из прошлого.       Вот наконец полоска света начала быстро расширяться, и Лукас откинулся на подушку, притворяясь спящим. В комнату вместе с тёплым светом скользнула не менее тёплая тень: — Эй, зайчик? — Шёпотом позвала она и, вспомнив о правилах приличия, постучала по стене. — Не спишь?       Надежда снова схлынула – Лукаса будто полоснули ножом по груди. Зайчик? Так ко всем обращался Отто. Парень скривился, делая вид, что просыпается, и слегка приоткрыл один глаз. Голова до сих пор болела, и он сразу же зажмурился, почувствовав, как к горлу подступает желчь. Кисть Лукасу, похоже, успели перевязать, пока он спал. Но он вдруг с удивлением обнаружил, что ничего не ел со вчерашнего утра.       Рейден зашёл и деликатно, явно стараясь не причинять неудобств, сел на самый краешек постели. Его путь освещали слегка потускневшие звёзды на потолке. Он положил тёплую ладонь на плечо подростка: «Ты как?» — голос воина был полон жалости и заботы. Лукас стряхнул его руку и отвернулся к стене. — Хочешь чего-нибудь?       Мальчик зажмурился, чтобы не заплакать от его, а скорее от перенятых им у Отто, приторно-сердобольных интонаций, помотал головой и случайно всхлипнул. — Эй, ну чего раскис? — Рейден пощупал его лоб. — Вижу, ты не в настроении. Зайду попозже. И позову твоего папу, хорошо?       Воин поднялся с кровати и уже положил ладонь на ручку двери, как вдруг что-то ударило его в спину и отскочило в сторону. — Как ты мог? Ты мой! Мой! Я тебя спас. Не он. Я тебя поцеловал!       Рейден остолбенел. Затем его взгляд упал на забинтованную руку подростка: — А подглядывать, вообще-то, некрасиво, — нравоучительно, но не строго произнёс наёмник.       Лукас подскочил к нему, встал на носочки и воскликнул только начавшим ломаться голосом: — Я спас тебя! Помнишь? Я! Я тебя поцеловал на той площади. Ты мой!       Он был уже одного с Рейденом роста, если не выше, но по привычке в спорах с ним продолжал вставать на цыпочки. — Эй-эй, погоди-ка секунду, — продолжил Рейден уже серьёзнее и слегка сжал его металлическое запястье. — Я тебе благодарен и всегда буду благодарен. Да, я работаю на тебя и твоего папу, но я не ваша собственность. Я такой же, как и ты. И как он. Я ничей.       Лукас раскрыл рот. Это был совсем не тот воин, к которому он привык. Он говорил, как человек. Это всё он: во всём виноват дядя Отто! «Адвокат!» — заскрипел зубами Лукас. После общения с ним Рейден стал таким. Он потерял всякое понятие о чести и преданности. Люди его испортили. — Да ты! Ты…       Рейден ослабил и без того вялую хватку. Нахмурившись, он повернулся к выходу из комнаты: «Этот разговор окончен». Хлопнув дверью, он оставил Лукаса одного посреди тёмных звенящих стен. С потолка упала флюоресцентная звезда. Можно было бы загадать желание, однако сознание мальчика тоже его предало и покинуло. Следуя её примеру, он рухнул на колени.       Подросток слышал, как Рейден в три прыжка спустился по лестнице, схватил ветровку и, ничего не объяснив Антону, по крайней мере, вслух, закрыл входную дверь. Лукас знал, что к этому моменту он, должно быть, успел досчитать только до пяти.       Почувствовав, что отец поднимается, мальчик заполз под одеяло. На все вопросы он отвечал уклончиво. Ничего не добившись, господин Шульц печально вздохнул, вытер руки о фартук и снова спустился на кухню, где с истерическим бульканьем его отказывался дожидаться бульон.

***

— Я только что из отдела кадров. Полюбуйтесь, — Ганиман замахнулся, и жёлтые папки ударились о стол – из самой верхней выпали личные дела.       Курту Мюллеру, заведующему отделением интенсивной терапии, пришлось лечь животом на стол, чтобы дотянуться до документов. Его взгляд скользнул по первым двум и остановился на третьем. Мюллер несколько раз перечитал имя кандидата на должность хирурга и ошарашенно посмотрел на главврача: — Он? Он что? Он что, хочет вернуться?       Ганиман всплеснул руками, несколько раз кивнул, а затем истерически рассмеялся. Фрау Йохана, заведующая пульмонологией, потянула документы на себя. Едва увидев резюме хирурга, она поперхнулась и закашлялась: — Совсем ополоумел, безумец? — Отдышавшись, она подытожила. — Постыдился бы.       Главврач снова развёл руками. — А почему бы и нет? — Вмешалась Гретхен Гольденберг, сумевшая, несмотря на юный возраст, стать заместителем Ганимана. — При нём в хирургии была минимальная смертность, — она улыбнулась, от неловкости хихикнула и добавила, — кажется. — Зато по городу максимальная, — вмешался ведущий анестезиолог. — Сколько ампул подотчётных растворилось за проходной? — Выставил нас полными идиотами. Какими проверками это обернулось для Сауронова? Вспомнить страшно! Вся больница под дулом всевидящего ока!       Ганиман всегда был честен с собой и в тайне отдавал себе отчёт, что лукавит. В конце концов, именно этот инцидент открыл ему дорогу к креслу главврача. А теперь его заместитель пытается дестигматизировать Шульца. О нет, во вверенном ему заведении второй раз такой фокус не пройдёт. И Шульц не пройдёт! — Да, но если он всё осознал и понёс наказание, то, может, — шепнула Гретхен. — Чёрта с два он что-то понёс! — Прорычал главврач и хлопнул файлом о стол. — И чёрта с три усвоил! Драный лис выкрутился и нас же выставил виноватыми! Учите матчасть, Гольденберг! — И кому он нашу дурь толкал, ещё неизвестно, — заметила сердобольная Йохана. — Глэдис, детка, расскажи, как из твоего отделения малышей к Хенрику пачками переводили.       Нарколог кивнул в подтверждение её слов, и до этого момента сидевшая тихо госпожа Юхансдоттер поднялась со своего места. Коллеги осознали, что именно её слово окажется решающим. Ганиман почувствовал облегчение – всё складывалось идеально. Глэдис не особо ладила с добренькой Гретхен, а чистокровные Шульцы ей были противны как вид. — Тот факт, — начала она и невольно осеклась, словно не веря, что произносит такое по собственной воле, — тот факт, что мы сейчас обсуждаем не трёх кандидатов, а то, нужно или нет принять на эту должность господина Шульца, говорит сам за себя, — она упала на стул и отвернулась к стене.       Конференц-зал погрузился в безмолвие, но она была права, и это имя наконец стало можно называть вслух. — Антон просто лучший, — подытожил травматолог. — Да, склизкий мужик, но зато работу свою знает. Мы с ним такое суфле на ноги ставили. — Действительно, кто мы такие, чтобы лишать человека шанса? Сам с ними тогда был. У меня и снимки есть, — согласился рентгенолог. — Не стыдно интернам показывать, память на всю жизнь. — Вот мы его не возьмём, а из-за этого кто-то погибнет. И что тогда? — Вы полагаете, он-таки захватит власть в стране? — Съехидничал психиатр. — Коллеги, а вы не думали, что он просто хочет повторить этот свой «подвиг»? — Вмешался главврач, с ужасом осознав, что всё идёт совсем не по его сценарию. — Шульц наглый, как саранча, и считает, что умнее всех. На него каждый день жаловались. Что персонал, что пациенты.       Окулист не смогла закрыть глаза на откровенную ложь: — Да не слюнявил он нитки! Не так уж и плохо у него со зрением. — Если так боитесь, пусть за ним кто-то следит, — предложил психолог. — Назначим ответственного.       Все головы как по команде повернулись в сторону Глэдис. Ганиман отвлёкся от своих переживаний: да гори оно огнём, это кресло главврача – тут Юхансдоттер вырыла яму сама себе. Это зрелище стоило того, чтобы смотреть его даже с судебной скамьи.

***

      Йоичи высунул голову на поверхность, сделал вдох и раскрыл зажмуренные глаза. Не успев ещё толком привыкнуть к солнцу и осмотреться, он почувствовал, как несколько пар рук схватили его за лодыжки, бока и плечи. Он не сопротивлялся, когда его потянули вниз: — Он жив, ведь правда? — Ни к кому не обращаясь, спросил воин, снова оказавшись на дне пещеры.       Сколько бы он ни вглядывался в угрюмые, усталые, перетянутые несколькими слоями марли лица, ему не отвечали. Но с тех пор как пропала рыжая девочка, все ощущали внутренний трепет – он звал их из пещеры прочь. Никто бы и под страхом смерти не признался, но в тайне Ингу считали невинной жертвой, пробудившей Мстительного Духа.       Ряды мрачных теней, связанные белыми повязками и общим стыдом в исступлении покачивались из стороны в сторону. Это напоминало ритуальное пение у костра, только губы их не шевелились. — Что тут за восстание терракотовой армии? — Усмехнулась Оракул, закуривая трубку. — Впрочем, знаю. Да, он существует, и он ближе, чем вы думаете. В своё время вы встретитесь, — она выпустила колечко можжевелового дыма и, пронзив его пальцем, указала на Йоичи, — ты и он. Лицом к лицу.