Гетопадение

“Ich war der goldene Reiter

Ich bin ein Kind dieser Stadt

ich war so hoch auf der Leiter

doch dann fiel ich ab“

“Я был золотым всадником.

Ведь я дитя этого города.

Был так высоко на подмостках,

Но потом я упал”

Joachim Witt

      Клаус Ульрих Шульц никогда не стремился стать своим детям другом. Адепта бихевиоризма, его интересовал лишь полный, безоговорочный, тотальный контроль над их окружением, увлечениями и мыслями.       Отдав воспитание девочек на откуп жене, Клаус всецело принялся за сына. Он неотлучно находился рядом, ругая маленького Антона за каждое неверно сказанное слово или опрометчивый шаг. Какое-то время мальчик искренне старался его впечатлить, но, когда к семи годам круг его общения резко разросся, оставил свои тщетные попытки и стал искать похвалы на стороне. Теперь он добивался внимания отца другим, более действенным способом. А Клаус Ульрих, в свою очередь, бил его исключительно тростью и только по закрытым одеждой участкам тела.       Холодок в их отношениях перерос в неприязнь, и теперь матери приходилось выклянчивать для сына деньги на общественны транспорт, одежду и канцтовары.       Когда Антон Макс падал и разбивал колени, мальчика ругали за изодранную и выпачканную в пыли одежду. О том, что здоровью и жизни отпрыска может угрожать опасность, старшему из Шульцев никогда и в голову не приходило, а потому сообщение о смерти сына стало для Клауса настоящим потрясением.       Первые несколько часов он не воспринимал эту новость как что-то значимое. В конце концов, Антон был взрослым человеком и, коли ему вдруг ни с того ни с сего вздумалось скончаться, пусть молча занимается своими делами и не посвящает в планы посторонних. И только к вечеру страшный смысл слов полицейского постепенно начал проступать и ржавчиной разъедать мозг старого циника.       Всё вокруг показалось ему большим и непонятным. К шести часам в непривычно тёмной гостиной почему-то не оказалось ни жены, ни дочерей. Словно пьяный, он, опираясь на стены доплёлся до кухни, где зябкое безмолвие иногда прерывалось всхлипываниями и рыданиями.       Они кричали на Клауса, обвиняли в том, что это он своими упрямством и самодурством подвёл сына к плачевному финалу. Отец не пытался оправдываться, не столько потому, что был согласен, сколько от того, что попросту их не слышал. Заплакать всё никак не выходило – слёзы смолой застряли в горле ещё в юности.

***

      Фрау Юхансдоттер смахнула слёзы обратной стороной ладони, шмыгнула носом и сняла трубку: «Да?». — Глэд, — Отто сглотнул и перевёл дыхание, — кажется, Антон шевельнулся.       Все расходы и обязанности по организации похорон господина Шульца на себя взял его адвокат. Он не спал уже третьи сутки подряд и теперь, когда его физические, психические и моральные силы истощились до предела, мог выпадать из реальности до нескольких раз в час.       Глэдис порывисто вздохнула и потёрла ладонями озябшие плечи: — Отто, умоляю тебя… Пожалуйста, поспи. — Не, ты не понимаешь, — его голос надтреснул, из него искрами посыпался истерический смешок. — Он не мёртвый. Сейчас!       В трубке послышалось шуршание, а на глазах Глэдис снова выступили слёзы – она почувствовала грызущую жалости к нему, к себе и к Антону. Но вдруг знакомый, точнее смутно напоминавший знакомый, кашель на другом конце провода её оглушил. Он смешивался с мычанием и выходившее сипение едва получалось разобрать: «От…то? Тем…но».       На линии повисло молчание. Затем педиатр вскрикнула: — Антон? — Глэ…дис… От…то… Вы где? — Ему, очевидно, с трудом удавалось произносить хотя бы по слогу за раз. — Господи, Антон… Я еду. Слышишь, родной? — Она вскочила из-за стола, оглядела кабинет ястребиным взглядом, схватила ключи и затем опять обратилась к адвокату. — Вызывай скорую, не жди меня. Пока накрой его, чтобы не замёрз.       Она наскоро набросила на плечи пальто, ступня в тонких нейлоновых колготках скользнула в сапог. — Он глаз не может разлепить. И рот, — на этот раз в голосе Отто однокрылой бабочкой трепыхалась тревога. — Что мне делать? — Они зашиты, так делают, — нервно пояснила она, согнувшись вставляя обувной рожок в сапог. — Конечно так делают. Чтобы не пугать родственников. Чёрт! Успокой его и держи, чтобы себе не навредил. — Глэд, он пить просит.       Наконец справившись с молнией на сапогах, она упёрлась рукой в дверной проём, придерживая трубку плечом. Кудрявый провод протянулся через весь кабинет. — Есть пульверизатор? — А? Да, есть. Ты гений! Не отключайся только, молю. Я не знаю, что делать.       Телефон наконец не выдержал натяжения и повалился со стола, увлекая за собой органайзер для карандашей и стопку папок с документами. — Тогда… Тогда, мальчики, я буду ждать здесь. Мобильника нет. Я всё подготовлю.       Глэдис огляделась: она стояла в пальто и сапогах посреди заваленного бумагами кабинета. В глазах потемнело. Она опёрлась на диван, чтобы не упасть, затем стиснула зубы: — Отто, держи меня в курсе, ладно? Я сейчас соберу всех. И скорую вам вызову. Отто? Эй! Отто!

***

      Ганиман вошёл в открытую дверь. Стучать по стене он не стал: в палате, кроме смирно глядевшего в потолок пациента, никого и не было. Антон лежал на койке, аккуратно сложив на живот сухие истыканные катетерами руки, издалека сливавшиеся с постельным бельём. Этот человек, ещё недавно такой деятельный, полный опасности для закона и лично для него, Ганимана, заставил главврача поёжиться: — Не спишь, Шульц?       Антон с глухим стоном повернул голову к двери и уставился на посетителя стеклянными, ничего не видящими глазами: — Голоса, — сквозь зубы провыл он, — зовут. И просят, и просят. Просят помочь. — Бредишь, Шульц? — Ганиман подошёл ближе и положил ладонь ему на лоб. — У тебя жар. А впрочем, может и нечего скрывать? Кто же тебя вытащил? Не Глэдис ведь. — Вытащил? Откуда вытащил?       Главврач накрыл его простынёй, затем выпрямился во весь рост и задёрнул занавески. Вернувшись к койке пациента, он достал его историю болезни и склонился над тумбочкой: «Ясное дело, откуда. Из Муравейника, конечно». — Что за Муравейник? Почему не Глэдис? — Почему не Глэдис? — Переспросил он, не отрываясь от заполнения бумаг. — Потому что она педиатр. Деток она спасает, а не здоровых лбов, как ты. Да и эта её реакция на твоё внезапное воскрешение, — он вздрогнул и поправил галстук. — Ну и если бы она умела, то хоть словом бы обмолвилась, в конце концов. Ладно, давай ближе к телу. Жалобы?       Антона вдруг охватила крупная дрожь. Зубы стучали, пока он монотонно тараторил: «В ушах кровь шумит. Голова болит, и тошнит ещё. Мне плохо. Помоги мне, Ганиман. Прошу».       Главврач подозвал санитара и, накарябав что-то на клочке бумаги, без пояснений всучил ему. Через минуту в палату вбежали тот самый санитар и медсестра с капельницей руках. — Подержите-ка его, — Ганиман легонько шлёпнул Антона по щеке и посветил фонариком в опухшие красные глаза. — Шульц, слышишь меня? Сосредоточься. Сейчас поставлю тебе растворчик, и шум в ушах начнёт стихать.       Санитар и медсестра растянули пациента на койке, главврач вдавил его руку в постель. Отдышавшись, Антон опять откинулся на подушку и сквозь слёзы просипел: — Ты настоящий врач. Звучит жалко, да? Учитывая, как ты ко мне относишься… Думал, не упустишь шанс отомстить. А ты вот как, выхаживаешь, — залившись кашлем, он согнулся пополам. — Не шевели ты рукой, дурак! — Выпрямившись, Ганиман вытер лоб, а затем навис над Антоном. — Знаешь что, Шульц? Я твой шеф. Раз уж ты снова часть моей команды, будь добр, прими помощь и захлопни поддувальник.       Младший медицинский персонал переглянулся, а начальник спокойно надел стетоскоп. Откинув простыню с обнажённого Антона, он сосредоточенно прослушал его сердце и лёгкие. Через всё тело, от груди до низа живота, проходил рубец – привет от судмедэксперта и патологоанатомов: — Так, вдох. И держи воздух. Шов отлично заживает, даже не гноится. Визельски постарался. Выдох. Даже дважды. Оказалось, у этого сукиного сына до сих пор детство в заднице играет. Знаешь, что он устроил в отделении? Вдох. «Трогательные» кремации! Начитался сказок и начал подкладывать в трупы металлические сердечки и брошки. Выдох, молодец. А поймали его только на истории с тобой. Ну хоть сам сознался. А вы двое чего уши греете? Ну-ка брысь за работу.       Медсестра и санитар шмыгнули за дверь. Ганиман проводил их взглядом. — От меня никакого сердца не должно было остаться. — Это да, — усмехнулся главврач. — Самоирония на месте – хороший знак. Не переживай, они с Фишер в четыре руки всё достали. Не забудь, кстати, ей сказать спасибо. А мне скажи-ка вот что: я выгляжу как клоун? Почему под моим крылом собрался этот цирк?       Он склонился над Антоном и дал ему сделать глоток из гранёного стакана: — Ладно. Ты быстро идёшь на поправку. Я бы сказал, слишком быстро. Явно за счёт того мальчишки-щита. Думается мне, он тебя и спас, всё же волк. В любом случае считаю, тебе пока лучше оставаться в реанимации. Там внизу целое море репортёров, а под дверью – товарищ-следователь. И все хотят с тобой пообщаться. Ко второму тебе не привыкать, конечно. Не знаю, что там произошло, но советую побыстрее придумать убедительное оправдание. Коллектив тебя ждёт и не хочет терять в третий раз. — Я застрелился, что тут выдумывать? В этом нет ничего незаконного. Безмозглые городские службы – вот что незаконно. Когда ненужно, они дежурят под окнами, а когда нужно – не дождёшься их. — Не тебе с дырой в башке рассуждать о безмозглости, — Ганиман положил ладонь ему на колено и отвернулся к стене. — Слушай, Шульц, мы на всякий случай тебя проверили. Не подумай, что я тебе не доверяю. Лучше знай это твёрдо. Так вот, оказалось, ты не украл ни цента. Выходит, ты чист. Это не моё дело, но я всё равно хочу дать совет: «Ты нужен людям. Несмотря на то, какой ты обмудок, они дежурят в коридоре. Почему-то ты им нравишься, с института замечаю. Завидую и не понимаю, что это за чары. Так что постарайся их не разрушить».       Антон внезапно взвыл от иглы, впившейся в вену. Ганиман подхватил его под мышки, уложил на постель и поправил капельницу: — Да тихо ты! В чём дело? — Голова, — простонал Антон. — Как же раскалывается! Помоги мне, умоляю. Помоги… — Сейчас вколю тебе обезболивающего, и ляжешь спать, понятно? Хотел пустить к тебе семью, но вижу: рано. Передам, что ты устал. — Семью? Это Октай? — Он схватил главврача за грудки и обмяк. — Или Глэдис? — Не знал, что вы с ней в таких отношениях, — главврач поморгал немного, встряхнул головой и выгнул бровь. — А стоило догадаться. Но вообще я про твоих отца и мать.       Антон вскочил с постели и, задев руку с катетером, завопил: — Не пускай!       Ганиман обхватил его за талию и крикнул любопытной медсестре, протиснувшей лицо в дверной проём, чтобы та принесла шприц с успокоительным: — Ладно-ладно, не буду. Боже… Не нервничай ты только так. Там ещё твой дружок-адвокат – чёрт номер два. Чёрточка номер три и так может тебя навещать. Я бы адвоката раньше пустил, да боялся, что у следователя возникнут вопросы. Его тоже выпроводить? — Нет! Он-то мне как раз и нужен. Его пусти.       Глэдис позаботилась, чтобы адвокату тоже оказали всю необходимую помощь. Но идти домой он отказывался наотрез: всё дрожал и бредил о море крови и зашитых веках. Педиатр уложила его на диван у себя в кабинете, поставила электрочайник и предложила леденцы, которые время от времени выдавала детям после прививок: ужаса за эти три дня натерпелись все, но лицом к лицу с ним столкнулся именно фон Ланге. Когда Ганиман дал добро на посещение Шульца, Глэдис растолкала Отто и попросила его немного подождать в коридоре. Затем вышла, оставляя друзей наедине.       Дверь распахнулась, и в палату ввалился Отто с пластырем на лбу и ещё заметными кругами под глазами: — Тоша? Живой! Воскрес! — Он крепко прижал щёку Антона к своей – от трения щетинки бород спутались. — Напугаешь нас так ещё раз, и я, — адвокат всхлипнул и затрясся на груди друга, но, заметив совсем свежий шрам, подался назад, — я видел тебя в гробу. Ну, не метафорическом, в обычном. Ты был таким бледным, а потом вся та кровь начала стекаться к тебе, и я…       Господин Шульц, вымученно улыбаясь, похлопал Отто по спине: — Потерял сознание, знаю. Глэд рассказала, что, пока она сидела с детьми, всем заправлял ты. Для меня это многое значит. Если ты и раньше был частью нашей семьи, то сейчас… — Я не мог поверить, что ты умер, а сейчас приучить бы себя к мысли, что ты жив.       Они снова обнялись. Адвокат утёр слёзы и обернулся на доверху забитую продуктами тумбочку. — Отто? — Серьёзно спросил Антон, привлекая его внимание. — Скажи, Рейден не появлялся? — Нет, — господин фон Ланге невольно затих. — Стой, нет. Неужели это он поджёг?       Господин Шульц решительно замотал головой: — Нет, ты что? Конечно нет. Но есть ощущение, что он в опасности. И я тому…       Дверь вдруг со свистом распахнулась и ударилась о стену. — Что значит «нет»? Я его отец! Раз пускают адвоката, почему семья сидит в коридоре? — Хищный близорукий взгляд Клауса столкнулся с ошеломлёнными глазами Антона, и голос старика вдруг треснул. — Сынок?       Он медленно опустился на колено перед постелью больного и до комичного кинематографично протянул к лицу Антона пальцы в кожаных перчатках. — Прочь, — бессильно шепнул младший Шульц и отпрянул. — Вон отсюда!       Старый врач нахмурился и сжал кулаки, как бывало делал раньше, но сзади ему на плечо легла чья-то тяжёлая рука. Пальцы сдавили сустав так сильно, что Клаус с шипением втянул носом воздух. Шульцы-женщины запричитали. — Папа сказал тебе уйти. Не слышал?       Клаус обернулся: позади него стоял повзрослевший Лукас и, прижимая пушистые уши к макушке, с остервенением смотрел старому врачу прямо в глаза. Его ноздри недвусмысленно раздувались. Юноша повторил: — Оставьте моего отца в покое, господин Шульц. Он устал, а Ваше присутствие отрицательным образом сказывается на его нервной системе.       Страх снова взял над Антоном верх. Он в исступлении вырвался из рук Отто и, тяжело дыша, схватил с тумбочки вазу – излюбленный метод борьбы с нечистью: — Пошёл вон! — Взревел хирург – его голос надорвался, он закашлялся и согнулся пополам.       Октай ласково обвил запястье отца, перехватывая из рук несчастные цветы: — Пап, помнишь, как ты говорил? Лучше промолчать и сохранить достоинство.       Антон потерянно кивнул и с горечью посмотрел сыну в глаза. Отто сгрёб обоих в охапку, и Лукас едва заметно отодвинулся от адвоката, ближе прижимаясь к папе. — Воробушек, я двенадцать лет подряд каждый день был рядом, но так и не засёк момент, когда ты успел стать умнее меня. За эти три дня, да? — Конечно не заметил, — вздохнул старший Шульц, стянул кожаную перчатку и примирительно протянул сыну открытую ладонь. — Они ведь рождаются умнее нас. — Ко мне, конечно, не относится, — Антон оглядел руку, затем исподлобья посмотрел на её хозяина и боязливо подобрал босые ноги под себя. — Относилось, сынок, пока ты не спросил.       Через несколько дней Антона перевели в обычную палату, где господин Шульц терпеливо пересказал следователям, как проснулся от лая собаки, как услышал выстрелы и заметил дыры в стене, как в дыму, пытаясь отбиться, схватил пистолет, из которого и получил пулю в висок, запачкав его своими отпечатками. Он наврал про всё, кроме того, как ему всё же удалось спастись. Об этом он благополучно умолчал.

***

      Глэдис была благодарна Отто за всё, что тот для них сделал. Если бы не адвокат, ей, убитой горем, оставалось бы только кинуть детей в открытое море психологических травм и заниматься ненавистными, вытягивающими душу ритуалами. Если бы не он, ей пришлось бы общаться с семьёй Шульца и его отцом-самодуром. Если бы не адвокат, Антон очнулся бы в одиночестве и, не найдя помощи, умер бы вновь. И, наконец, если бы не Отто, она не смогла бы проводить на работе и в палате Шульца дни и ночи: она не возвращалась домой – фон Ланге приводил дочь к ней: встретиться Юхансдоттеры могли только в больнице. Но, следуя примеру матери, девочка стойко переносила невзгоды.       «Инга, у меня хорошие новости», — педиатр бережно провела расчёской по её непослушным вьющимся волосам. — «Сегодня последний день на чемоданах». — Папу выписывают? — Инга стремительно обернулась, и Глэдис пришлось просить её снова сесть смирно.       Госпожа Юхансдоттер не переставала изумляться отношению дочери к Антону. Да, с тех самых пор, как в её доме появилась Инга, границы между семьями размылись окончательно, но тот факт, что дети между собой называют их не иначе как «мама и папа», в своё время её ошеломил: — Да, солнышко. Завтра возьму отпуск, чтобы побыть с вами, — она потёрлась щекой о пухлую веснушчатую щёчку. — Октай обещал помочь и остаться на ночь. Знаю, тебе было тяжело, но ты всё вытерпела и не капризничала. И очень нам этим помогла. Не знаю, как тебя благодарить. — С изобретением мороженого и кино это перестало быть проблемой, мам. И мне не сложно, — от похвалы девочка заёрзала на стуле и начала бойко раскачивать ногами. — Дядя Отто очень добрый, кормит, чем попрошу. Но я скучала по дому. — Насчёт дома я и хотела поговорить. Ты знаешь, дом, — она замялась, — папы сильно пострадал при пожаре. К тому же, один он сейчас о себе не позаботится, — Глэдис подняла глаза, наблюдая за реакцией дочери.       Девочка улыбнулась, обнажив кривые белые зубы со сколами на клыках: — Мы с Октаем уже убрали твою квартиру. Он даже гирлянду развесил.

***

      Глэдис притянула к себе Антона и бережно, словно хирург был сделан из фарфора, обняла его голову: — Шульц, ну почему ты такой? Единственный до слёз меня доводишь. Тупица! Дурак! — Она аккуратно, почти кукольно била кулаками в его грудь, изо всех сил стараясь не попасть по ещё не до конца зажившему шву.       Антон подыграл и сделал вид, что закашлялся, затем обхватил её запястья. Она скользнула вниз и упёрлось носом в его шею. У Шульца едва хватило сил, чтобы поднять сухую, потрескавшуюся ладонь и провести ею по запутанным светлым волосам госпожи Юхансдоттер: — Я тот ещё «Goldener Reiter», — он усмехнулся, но, заметив слёзы в её искренних глазах, поспешно опустил взгляд и закусил указательный палец. — Чёртовы судмедэксперты-патологоанатомы. Дырки от швов только-только начали зарастать. Не очень-то приятно спать, когда веки в мелкий горох. Хорошо ещё, что хирургию выбрал. Судьба миловала.       Они дышали так тяжело, как и не снилось скандинавским металл-группам. Глэдис взяла его ладонь в свою и прижала к мокрым щекам. Он сощурился и не поцеловал её в ответ лишь потому, что проколы от швов в его губах ещё свербели. Её солёные слёзы бередили ранки, но сейчас это было не так важно. — Шульц, клянусь, в следующий раз я сама тебя убью, если подобное выкинешь. — Отто когда-то мне то же самое обещал. Много кто мне такое говорил. А получилось только у меня.       Оба опустили глаза и помолчали: — Антон, я, — заметалась она. — Антон? Не Шульц? Все так ласково ко мне относятся. Надо бы чаще умирать.       Она отодвинулась от него и отвернулась к стене, но тут же поёжилась: — Прости, Schatz. Недавно над гробом рыдала, готова была буквально всё отдать, только бы ты вернулся, а сейчас… Обижаюсь на то, кто ты есть. Скотина, но родная.       Лицо Антона, уже было посягнувшего на вялую улыбку, вдруг приняло непривычно взрослое и ответственное выражение: — Ты меня прости, галка, — он подался вперёд, и одеяло упало с обнажённой груди. — Господи, да я же до сих пор голый. Выйдешь? — Да лежи ты, безмозглый. Лучше всю жизнь буду на тебя голого смотреть, чем ещё хоть раз в этом ублюдском чёрном костюме увижу.       Антон попытался сдержать смех, но лишь забрызгал её слюной: — Они что, правда хотели похоронить меня в этом пыльном мешке? В нём же ещё прадеда хоронили.       Глэдис хихикнула сквозь слёзы и потёрлась носиком о кончик его носа. Он со вздохом прижал ладонь к виску и зашипел: пальцы были измазаны в крови. Она подскочила с постели: — Потерпи, принесу таблетки. Давление пора мерить.       Он не дал ей выйти из комнаты, схватив за руку: — Не нужно, и так знаю, что повышенное. Посиди лучше со мной. Ты ведь хотела что-то рассказать, — усмехнулся он и подмигнул.       Глэдис долго молча стояла к нему спиной и не оборачивалась, её голова опускалась всё ниже. Затем она всхлипнула, и её плечи затряслись: — Шульц, я, — она рухнула на колени и зарыдала в голос, — Антон, я хотела…       Свалившись с кровати, Антон растерянно трясся над ней, закрывшей лицо руками: — Э, тихо, галка. Да что ж такое? — Он поджал губы и тут же болезненно заурчал. — Я хотела рассказать. Прямо перед тем, как… это случилось. Думала, просто заболела, но на всякий случай сделала тест, — она заглотила воздух ртом и перевела дыхание. — Что мне было делать?       Он похлопал её по спине, но Глэдис не унималась: — Но ведь мы предохранялись. Я подумала, это какая-то ошибка, но нет. Может, это те самые презервативы твои просроченные. Потом хотела всё провернуть сама. Но сомневалась, нужно ли сказать, а потом ты… — Это всё ещё твоё тело, — пожал плечами он. — Но я… Просто я… Понимаешь, я не могла избавится от единственного, что от тебя останется. Было страшно решиться и на одно, и на другое. А пока думала, привыкла к ощущению, что он рядом. Трудно о таком молчать, понимаешь? Я же не могла рассказать детям. Только Отто сказала. И он тоже не знал, что делать.       Господин Шульц молча покачал её на руках. — Не злишься? Я ведь сделала выбор за нас обоих. За нас троих даже. Ну и ещё плюс дети… — Галка! Ничего же не изменится. Теперь у нас на двоих будет три ребёнка, не считая Рэя. Если ты не против, конечно.       Они так и сидели, молча уставившись в стену, пока наконец Глэдис не расколола тишину: — Теперь столько нужно сделать, — она положила голову ему на плечо. — И с чего начнём? — Он поцеловал её в макушку. — Ну, — задумалась Глэдис, — выходи за меня.       Антон поперхнулся, похлопал себя по груди и взревел оттого, что попал по шраму: «Эм, прости, немного неправильно оценил сложность вопросов, которые предстоит решать». — Соглашусь. Мне тоже нужно кое над чем хорошенько подумать: у ребёнка может быть твой синдром, а это жестоко.       Они пожали друг другу руки.