Гетопадение

      До того, как начать работу с Уроком, на политику я смотрел свысока, считая грязным, недостойным приличного существа занятием. Ничего хорошего легальными и морально приемлемыми методами там не добиться, а потерять свою совесть – вполне реальная перспектива. Наслушавшись историй о министрах, «проигрывающих бой, но выигрывающих постановочную сцену», как выразился бы Рейден, я скептически отнёсся к предложению знакомой эко-активистки помочь продвинуть инициативу партии. Но она просила поддержать друзей, предлагавших, как нам показалось, необычный способ решить проблему трудоустройства студентов, а удивительное стечение обстоятельств, соприкосновение земного и небесного привело к отмене первых двух пар. Это я принял за знак судьбы, и вместо того, чтобы провести понедельник в постели с кружечкой ароматного кофе, выскользнул из-под пледа в холодное январское утро, тщетно стараясь не разбудить соседей по комнате.       Глаза слипались, словно макароны в мультиварке, и я в восьмидесятый раз пожалел, что сначала соглашаюсь на мероприятие, а уже потом думаю, нужно оно мне или нет. Это в последний раз! Больше я не позволю количеству шагов на экране фитнес-трекера распоряжаться мной и моим свободным временем. Каждый раз говорю себе, каждый раз – я сильнее этого. Но буквально через час осознаю, что мне не хватает ещё целой дюжины тысяч шагов, а потому выхожу на охоту за кипучей деятельностью и, предположительно, здоровым будущим… а возвращаюсь с больными, обклеенными пластырем ногами, крапивными ожогами и усталой, но довольной улыбкой на губах. Где-то на полпути порвалась нить между моими намерениями и способами их достижения.       Я понимаю, что времени на размышления у меня нет. Адрес, который мне дали, согласно картам, находится за тридцать семь минут от общежития, а идти туда нужно по снегу пешком. Первые тридцать две минуты маршрута мне известны, но за последующие пять может произойти решительно что угодно. Возможно, там горы, которые ещё предстоит обойти или чёртов кольцевой перекрёсток. Я хватаю рюкзак и морально готовлюсь к самому худшему, что может ждать меня впереди. Чего ожидать следовало, я даже не представлял.       Решиться на этот поход оказалось куда труднее, чем его совершить. Холодный зимний дождик плевал мне в лицо, а я стойко пытался разобраться с картами и понять, что обозначают заумные термины «справа» и «торец». Наконец я догадался, что речь шла о маленькой лесенке, оканчивавшейся дверью. Опоздать или уйти время ещё было, но я передохну́л, чтобы не передо́хнуть, вскарабкался по обледеневшим ступенькам и постучал.       Пока по ту сторону слышались повороты замка, я ещё несколько раз пересмотрел свои жизненные ценности и ориентиры. Их значительно поприбавилось за последний год, хотя я и подумывал исключить из них ситуационное волонтёрство. Но дверь открылась, и я, робко потирая замёрзшие руки, вошёл внутрь.       Я осмотрелся: место выглядело, как типичное офисное помещение. В подобных главное – сразу понять, в какое окошко или кабинет обратиться за формой для справочки А-212. На пороге стоял парень с, по виду, только что заваренной чашкой кофе в руках. Мой взгляд остановился на его лице, а затем скользнул ниже. Он был… в резиновых тапочках? — Эм, — я уже приготовился громко и медленно объяснять, куда и зачем пришёл, не зная, собственно, куда и зачем пришёл, — меня тут позвали на мероприятие. Там нужно каким-то ребятам помочь с обращением в министерство труда, или что-то типа, — выдавил я из себя.       Меня неожиданно внимательно выслушали и вместо того, чтобы позвать какую-нибудь, ставшую уже притчей во языцех Марию, которая знает, Катарину Штофф, у которой брат жены слышал от начальника про план мероприятий двадцать третьего кабинета, мне приветливо улыбнулись, предложили кофе и усадили на мягкий алый диван. Мой сонный мозг передал сигнал сонным рукам, и те схватились за грядушку, как за парашют. Я пришёл на десять минут раньше, так? Ну уже, похоже, на девять. Во время подготовки к таким мероприятиям вечно кто-то опаздывает, так что минут двадцать пять, чтобы собраться с силами у меня есть. Могло быть хуже. Мог бы сейчас сидеть на онлайн-паре в общаге и слушать захлёбывающийся Зум.       «Да уж, могло быть куда хуже», — заключил я и в этот же самый момент поднял глаза на красную кляксу над головой: «Партия Урок». «А, ну вот и хуже», — без доли волнения подумал я: «Ну вот и всё. Говорил мне отец…». Но вслух возмущаться я не стал и лишь сделал судорожный глоток из красной кружки.       Раз уж сегодня был день внезапных открытий, которые, как товарищ майор, схватили, крепко держат и вряд ли теперь отпустят, я не удивился, услышав оклик с соседнего дивана. Знакомое лицо: так оно и есть – девочка, ставшая активисткой во всех организациях нашего университета. В мой апатичный мозг невольно прокралась ассоциация с «Бойцовским клубом». Рейдену и отцу безумно нравился фильм, а мне вот по душе больше пришлась книга.       Я вежливо поздоровался и поинтересовался, знает ли она, где мы находимся, и как она дошла до вступления в партию. Мысль, что в любой момент в комнату может вломиться ОМОН, прокуратура, сотрудники из внутренних органов, Отто и папа, как рукой сняла сон. Очень хотелось услышать знакомый голос, перед тем как получить три года расстрела.       К моему удивлению, она рассказала, что попала сюда несколько месяцев назад, ещё до Рождества, и тоже благодаря экологическому мероприятию. Я вспомнил, что тогда как раз возвращался в родной Санкт-Гильген и, следовательно, никак не мог принять в нём участие.       Мои размышления прервал тот самый парень, что встретил меня на пороге. Он уселся напротив и широко улыбнулся: — Ну рассказывай. — Ну, меня позвали на мероприятие, я пришёл, — машинально начал я. — Спасибо за кофе, кстати. — Да нет, не об этом, — он усмехнулся. — Меня Ив зовут. Я тут занимаюсь молодёжной политикой. Всякие крутые акции мутим.       Я назвал своё имя и пожал протянутую руку. Шрам на правой стал куда менее заметным, но вот на протез вместо левой он обратил внимание и нахмурился. Он открыл было рот, чтобы что-то спросить, но вдруг моё боковое зрение уловило возросшую активность и повышение плотности населения офиса. Вёдра, веники, совки и маски летали туда-сюда. Собеседник сжалился и объяснил: — Хотим устроить перформанс перед зданием министерства труда. Нужно будет пофотографироваться, сделать вид, что мы асфальт подметаем и занести им документы с предложением субсидировать тех, кто берёт на работу студентов.       Я кивнул и больше вопросов задавать не стал. В сущности, я их и до этого не задавал: звучало не так, чтобы очень опасно.       Я допил кофе, и поставил кружку на стол. В этот момент к нам подсела ещё одна девушка. Они с Ивом обнялись и обменялись парой фраз. Там было что-то на политическом, не особо разобрал, но настроение у обоих осталось хорошим. Это меня успокоило. Девушка представилась как Лори, несколько раз упомянула какого-то Луиса, и я, как оказалось верно, предположил, что он главарь их ОПГ.       Лори и Ив рассказали несколько забавных историй из своей политической жизни. На мои вопросы о партии они отвечали довольно активно и даже с каким-то с удовольствием. Я окончательно расслабился и решил послушать – раз уже пришёл, в любом случае поучаствую.       Пока мы ждали остальных, я заметил, что здесь при встрече принято было обниматься. Это стало отличной новостью. Мне это подходило.       Наконец в комнату шагнул ещё один человек. Нет, не человек. И здесь ко мне вдруг пришло осознание: они все были зверолюдьми. Как я. На тот момент я решил, что это лишь совпадение, но, забегая вперёд, сообщу – ничего подобного.       Все находившиеся в коридоре поднялись, чтобы его поприветствовать и перекинуться с ним парой фраз. Он спросил, всё ли готово, и, услышав утвердительный ответ, кивнул. Я догадался, что это был тот самый Луис, о котором тут ходили легенды: «Так и есть. Это их главный, получается. Всё страньше и страньше».       Погрузив остатки вещей в багажники, мы сели в машины сами. За приливом сил быстро последовал отлив. Я смотрел в окно с высоты своего волонтёрского опыта и мысленно представлял, как долго буду добираться обратно: если тебя привезли на мероприятие, далеко не факт, что тебя оттуда увезут.       Мы приехали на место, где нам ещё раз подробно всё объяснили, раздали таблички с названиями наших специальностей, веники и совки, а затем выстроили в ряд и сказали имитировать тяжёлую трудовую деятельность. Сначала было непонятно, потом смешно от запредельности происходящего, а потом я внезапно втянулся в процесс и даже не заметил, как на крыльцо вышла глава министерства.       Я ожидал чего угодно: что нас этими же вениками погонять со двора, что вызовут полицию, что отправят в ссылку, однако… — Ой, здравствуйте, ребятки. У Вас акция какая-то, да? Прикольно. Я бы вас внутрь позвала, чаем напоила, но, сами понимаете, вирусы… У вас обращение по поводу студентов и работы? Вообще правильно, у меня сын тоже ищет сейчас…       Мы поблагодарили её, распрощались, и в этот момент я почувствовал неожиданный всплеск энергии от причастности к чему-то новому и неизведанному. Кроме того, министерство находилось всего в тридцати минутах ходьбы от офиса, в котором я оставил рюкзак. Мы с ребятами решили пройтись. День обещал быть долгим – не пробило и одиннадцати часов, а мои когнитивные способности перенесли разрыв шаблона уже трижды. Это при том, что у меня до сих пор не началась первая за сегодня пара.       Во время прогулки мне рассказали, какие мероприятия тут обычно устраивают, присовокупив одну пленительную деталь – в офис можно в любой момент прийти, чтобы посидеть и поработать. Затем слово за слово, и меня пригласили на встречу, которая как раз должна была состояться послезавтра. Но подкупили меня те самые желанные восемь слов: «У нас ещё бесплатные тренировки по каратэ есть». Я не занимался с тех пор, как уехал из Гильгена.       С меня уже успел сойти слой первоначального энтузиазма, и я снова пожалел, что согласился посетить встречу, о которой толком ничего не знал. Но шагомер и жажда приключений гнали меня вперёд. Я вышел из дома, прибавил ко времени на экране телефона тридцать семь минут и отправился в путь. Снова замешкавшись перед дверью, я постучал и дёрнул ручку. На этот раз было открыто. Я вытер ноги о коврик и переступил порог.       Народу внутри оказалось больше, чем в прошлый раз. Я окинул их взглядом и почти сразу же заметил знакомое лицо Ива: он шёл на меня с распростёртыми объятиями. Я ответил взаимностью. — Привет, там скоро всё начинается. Пойдём на кухню, кофе заварим.       Я кивнул. Ив скользнул за дверь, а я, неловко переминаясь с ноги на ногу и стараясь не наткнуться ни на кого из многочисленных активистов, последовал за ним.       Он включил свет. Стыдно признаться, но за время бытования в общаге я отвык от слова «кухня» в его привычном понимании. Никаких разбросанных тарелок, грязных кружек, мёртвых тараканов. Мы набрали горячей воды из кулера, высыпали в кружки по ложечке растворимого кофе и нашли в зале свободные места.       Лори помахала мне и вышла на импровизированную сцену. Она коротко рассказала что-то про партии и про политику в стране и мире. Было довольно весело и не так долго, чтобы мы успели устать. После своей части, она пригласила на сцену того самого Луиса, вожака. Он начал выступление с шутки про то, что все те, кто в среду в семь часов вечера здесь – в какой-то степени городские сумасшедшие: вместо того, чтобы сидеть дома перед телевизором, мы собрались в этой комнате, ведь хотим поменять к лучшему мир вокруг себя. Эта мысль заставила меня задуматься: действительно, если я вернулся, значит, меня правда цепляет эта идея.

***

      Очень скоро Антон понял, что быть «богом» – довольно специфический и не самый приятный опыт. Его тёзка из небезызвестного романа Стругацких мог бы подтвердить справедливость подобных выводов. Хотя врач и работал как раньше – не давая никаких магических советов, теперь на приём к нему выстраивались километровые очереди. Всё было забито на полгода вперёд. Те, кому удавалось попасть в кабинет, без спросу вырывали клоки его волос. К руинам дома Шульцев ходили паломники и разбирали стены на сувениры. К тому же, благодаря его смерти полиции наконец удалось накрыть всех до одного представителей преступной группировки, терроризировавшей Санкт-Гильген вот уже двадцать лет: Антон обещал, что позаботится о компромате, и он позаботился. Оставалось только бросить курить, да как тут бросишь? Общественные организации и неорганизованная общественность словно с ума посходили.       Однажды хрестоматийно, словно по учебнику, посоветовав бабушке с бессонницей вынести из спальни комнатные растения, на утро господин Шульц обнаружил в газете заметку о чудесном исцелении безнадёжной больной. В последнее время врач нередко вспоминал, как Рейден просил рассказывать лесному народу, что лечит их лекарствами, а не травками, надеясь на постепенное отчуждение методов Оракул, выдававшей достижения науки за чудо. А сейчас Шульц и сам неумышленно занимался подобным. И в этом что-то было. Теперь он тут целительствует – это его территория.       В любом случае он помогал всем, никогда не прикрываясь ширмой таинственности. И тем не менее в полузнающих кругах он слыл альтернативщиком и шарлатаном. Одни пытались вывести его на чистую воду, пока другие эту воду от него заряжали. Противники и последователи дебатировали без устали, пока он просто сидел в стороне. На YouTube выкладывались сотни роликов, где все кому не лень, разоблачали или же прославляли его.       В какой-то момент Господин Шульц не выдержал: он не смог победить миллениалов и решил их возглавить. С помощью сына Антон зарегистрировал свой первый YouTube-канал, где в общедоступной форме терпеливо разъяснял, как работает гуманоидное тело. Он был абсолютно честен, ни разу не упомянул о целебной силе природы, ни разу не назвал себя магом, а в описание под каждым роликом прикреплял ссылку на свою медицинскую лицензию. Но что важнее всего, ни на одном из его видео не стояла монетизация.       Казалось бы, теперь обвинение захлебнётся, но после недолгого периода затишья поток разоблачений возобновился с новой силой. Только уже на другой платформе. — Я не понимаю. Они всё время недовольны. Как это работает? — Жаловался он Глэдис. — По-разному, — она пожала плечами. — Иногда стоит маскировать способности за научностью, иногда наоборот. Просто говори с пациентами на их языке.       Он кивнул и схватился за простреленный висок. Педиатр поймала его под локоть: «Опять голоса?». — Да, — прошипел Антон сквозь зубы.       Глэдис сбегала к кулеру и протянула ему кружку воды: — Странно, — пожала плечами она. — Обычно проходит за месяц, но ты во всех смыслах нетипичный случай. — Откуда ты… откуда знаешь? — Он опёрся подбородком на руку и перевёл на неё затравленный взгляд. — Сколько тайн, сколько загадок. Когда мне уже хоть что-нибудь расскажут открытым текстом?       Оба молчали, слишком хорошо понимая, что долгого разговора не избежать. Первой не выдержала Глэдис: — Сколько мне лет, Шульц? Сколько, думаешь, мне лет?       Антон вдруг вспомнил, что ни разу напрямую не интересовался ни её возрастом, ни возрастом Отто, закономерно полагая, будто они ровесники. Даже в ЗАГСе он не догадался заглянуть в её паспорт. — Ну, ты не можешь быть младше меня, то есть восемнадцать тебе есть. Но больше тридцати не дашь, честно. Это проверка? — Шульц, это не проверка. Точнее, проверка, но не на твоё подхалимство, а на то, насколько ты понимаешь серьёзность положения. — Сорок два? — Он зажмурился и вжал голову в плечи, затем приоткрыл один глаз, оценивай опасность ситуации. — Антон, я помню датских королей на шведском престоле. Я долго ждала возможности лечить и не бояться, что меня сожгут на костре. И вот я врач. Правда, вряд ли кто поверит, что я не меняюсь на протяжении тридцати лет. Так что приходится иногда менять документы и переучиваться. Ну это и хорошо: иду в ногу со временем, повышаю квалификацию.       Он поднялся с кресла, развёл руками и нервно хихикнул: — Так, подожди. Тебе в таком случае никак не меньше, — размышлял он вслух, — пятисот? Пятиста? Наверное, что-то путаешь, старушка моя.       Но договорить Глэдис ему не дала. Она поднялась и провела тонкими пальцами по волосам: уши на макушке дёрнулись, под юбкой распушились семь хвостов пшеничного цвета. От удивления Антон только пискнул и приоткрыл губы. — Сама не помню, сколько. Ну чего смотришь? Скажи уже что-нибудь. — Отстранённо бросила она, затем выждала пару секунд и жалобно протянула, — не молчи, Шульц.       Он указал на неё пальцем и раскрыл рот ещё шире: — Ого… — Ого? — Она вскинула брови. — Это всё, что ты можешь сказать?       Антон прочистил горло: «Как ты…? Эм… а… А на работе знают?». — Мы, лисы, очень хороши в маскировке, поэтому так долго живём. У нас почти не бывает, — она закатила глаза, — инцидентов. Ну и да, Ганиман тоже один из наших. — Ого… То есть, вот это да! А кто ещё?       Глэдис сложила руки на груди и сконфуженно уткнулась взглядом в ковёр: — Пока не могу сказать. Скоро сам всё узнаешь и научишься отличать своих.       Антон в задумчивости вытянул руки перед собой, внимательно рассматривая пальцы: «Своих? Получается, я тоже теперь зверолюд?». — Не по крови. А по духу всегда лисом был, — нахмурилась Глэдис. — Знаю, какая мысль сейчас вертится в твоей башке, но даже не думай нас раскрывать. Запомни: «Лисы потому долго и живут, что…». — «…что не высовываются». То есть ты с самого начала знала, но мне ничего не сказала? Но ведь если бы тогда на суде люди увидели, что элита общества – зверолюди, они бы давно уже… Просто скажи, ты меня боялась?       Она провела указательным пальцам по его губам, отвернулась к чайной чашке, положила его ладонь себе на живот и невпопад спросила: — Что насчёт Отто? Думаю, ему будет приятно. За всё, что он для нас сделал.       Сумрачное лицо Антона постепенно приобрело сначала растерянный, а затем и понимающий вид: — Да. Идеальное имя. Он будет счастлив.       В эту же ночь, ворочаясь в постели, Антон всё никак не мог заснуть. Не выдержав его задумчивого пыхтения, Глэдис дёрнула цепочку прикроватной лампы. Она смотрела на мужа в упор, пока тот наконец не выложил всё то, что его так тревожило: — Сможешь относиться к моим детям так же, как к нашему общему? Не хочу, чтобы они думали, будто ты их мачеха. — Шульц, ты же в курсе, что ни один из детей не наш?