Гетопадение

      К вечеру следующего дня Глэдис наконец удалось вырваться с работы, и теперь она вовсю готовилась вслед за мужем отправиться с благотворительной миссией в истерзанное пеллагрой поселение. С недавних пор таинственный флёр вокруг Антона сделал паломников частыми гостями этих мест, потому она совсем не удивилась, когда во время сборов в дверь позвонили. Однако увидев на пороге отца Шульца, госпожа Юхансдоттер всё же в недоумении вскинула бровь.       Клаус предложил свою помощь, и, зная о, мягко говоря, натянутых отношениях старшего и среднего Шульцев, наравне с нелестными высказываниями первого относительно зверолюдей, в идеальном мире она, не раздумывая, отказала бы. Если, конечно, в идеальном мире вообще существовал бы род Шульцев. Однако мир не идеален, и Глэдис теперь имеет к этому непосредственное отношение. Педиатр решила дать Клаусу шанс, как когда-то дала его Антону. Как, зачем-то, словно птичка в терновых кустах, нанизывая себя на шипы, раз за разом давала Антону шанс. В конце концов, как справедливо говорит Рейден: «Бывает, лист тонет, а камень плывёт».       Едва завидев в дверном проёме отца, хирург вздрогнул и нахмурился. Однако рассеянное внимание сразу отвлекла на себя вошедшая за ним Глэдис – Антон растаял в улыбке и невольно бросился к ней, обвивая плечи длинными руками. Когда первая волна нежности схлынула, морщинка на его на лбу снова дёрнулась: «Что вы оба тут делаете? Тебе же вредно, а он… он вообще… он же». — Твоя мать сидит с Ингой, а Клаус сам предложил помочь. Врачей не хватает, не раскидываться же ими, — строго и уверенно начала она, а затем поднесла указательный палец к его носу. — И вообще, что значит “вредно”? Я беременная, не больная. И я педиатр. Хочешь запретить мне лечить детей?       Он пристыженно отвёл взгляд, затем снова поднял его и кивнул: «Прости. Ты права. Ты знаешь, что делаешь».       Глэдис встала на цыпочки, ласково взяла его за небритый подбородок и поцеловала в щёку. Затем сняла его с носа заляпанные очки и приложила свои тёплые ладони к глазам с тёмными кругами: — Не спал, бедняжка? И за взрослыми, получается, всю ночь приходят? — Приходят? За взрослыми? — Он склонил голову на бок, прикрыл веки и зажмурился.       Она поднесла ладонь к губам: «Ой!».       Госпожа Юхансдоттер и господин Шульц молча смотрели друг на друга, пока Глэдис наконец не сдалась: «Ладно, твоя взяла. Если прямо сейчас пообещаешь лечь в постель, ночью я всё покажу».       Затаившись под кроватью на сыром деревянном полу, Глэдис с Антоном уже около часа молча чего-то ожидали. Хирург то и дело поглядывал на жену, изрядно переживая за её физическое и психическое здоровье. Ребёнок на койке над ними закашлялся и перевернулся на бок. — Всё ещё не понимаю, чего мы тут ловим? — Прошептал Антон. — Не замёрзла?       Не дождавшись ответа, он переложил своё пальто ей на плечи. Глэдис резко цыкнула, поднесла палец к губам, а затем им же указала в сторону двери. Антон замолчал, зевнул и, устроившись поудобнее, присмотрелся.       Через пару минут чёрный силуэт, скользнув сквозь щель между дверью и полом, поднял костлявые фаланги. В этот же момент Глэдис без предупреждения выскочила из-под кровати и, беспорядочно размахивая шваброй, подлетела к нему, тесня за порог.       Когда она, взлохмаченная и запыхавшаяся, с торжествующим видом повернулась к Антону, схватившемуся за окровавленный нос, корчившийся в постели мальчик застонал и распахнул глаза. «Тише, птенчик. Пей водичку», — она приподняла его голову, поднесла к губам чашку с лекарством и терпеливо дождалась, пока ребёнок сделает несколько глотков. Мальчик снова кашлянул и отвернулся к стенке. Педиатр накрыла его пушистым пледом, затем выдохнула и обратилась к Антону, стараясь не замечать, как тот потирает место ушиба: — Видел? Сегодня уже больше не придёт, — процедила она. — Кончилось детское время. — Что вам всем с’гелал мой нос? И что это бы’га за хтонь? — Воскликнул Шульц, но, покосившись на ребёнка, одёрнул сам себя и добавил уже тише. — Чего оно хоте’го? — Малютка-жнец, — пояснила Юхансдоттер. — Не встречался с ними ещё? Когда Тёмный Жнец приходит сам, это уже серьёзно. За Таем он лично приходил.       Антон поднял брови и заглянул в её спокойное лицо: «За Таем? Когда?». — Двенадцать лет назад, когда вы с Отто мирно дрыхли в гостиной.       Он почесал лоб: «П’гости, не владею те’гминологией. Можно для хи’гу’гов?». — Ну, я часто этим занимаюсь. Почти каждую ночь. Приходят и на протяжении дня, но видно их, как звёзды, только в темноте. По крайней мере, меня так учили. — А ты… ты ’гто вообще? — Вдруг спросил Антон.       Глэдис пожала плечами: — Педиатр. Примерно в тридцать меня закидали камнями на площади. Это не пулевое ранение – отметин, как у тебя, не осталось. Людолень воскресил в виде сосуда. Как и тебя. Так я и стала ведьмой, которой меня все считали. Но мстить не пошла, хотя и работала на Него, — она вздохнула. — Октай, если ещё не догадался, тоже Его проект. «Разгром». И я у этого проекта, вроде как, «chef». Ты нужен был, чтобы вырастить из мальчика монстра. Но когда я поняла, что это должен сделать ты… Ну, я имею в виду, я изначально не хотела выполнять приказ, но ты. Ты убедил меня, что из Его замысла всё равно ничего не выйдет. Ты никогда не делал то, что от тебя нужно. Ещё вопросы?       Он сложил пальцы в замок, сглотнул, смывая слюной поглубже в пищевод и ниже тот вопрос, который рвался быть заданным. Вместо этого его губы проартикулировали совершенно логичный комментарий: — Я думал, зве’голюди появились только в п’гошлом веке.       Глэдис скрестила руки на груди: «Всё новое – хорошо забытое старое. Посмотри хотя бы на египетский пантеон». — А что за Хейен та’гой, кото’гому войско поклоняется? — Да так, — отмахнулась она, — мёртвый божок воины. В какое-то время демиургов много развелось, а теперь осталось только двое, и с обоими ты уже знаком: Смерть, он же Людолень, и Шон.       Господин Шульц готов был задавать всё новые и новые вопросы, но Глэдис выставила вперёд руку, опустила голову и зевнула: «Погорячилась я с секцией вопрос-ответ. Давай так: всё объясню, но только завтра».       Он зевнул в знак согласия.

***

      Господин Накаяма прикрыл веки, пытаясь сосредоточиться и понять наконец, что именно у него болит. Полный провал – по всем расчётам выходило, будто болит тело целиком, включая даже мысли. Не прошло и минуты с тех пор, как он смерился с неутешительными выводами, а его размышления уже были бесцеремонно прерваны: «Сода, слышишь мой голос?».       Генерал задрал голову и огляделся: — Господин Андо?       Рейден, паривший над его ухом, поджав под себя протезы, медленно опустился на припорошённую пеплом землю. Взгляд его карих глаз казался напряжённым, едва ли не обеспокоенным: «Мальчик, сейчас внимательно: времени мало». — Я умер? Мы в аду? — Пока нет! — Нетерпеливо выпалил маршал. — Ну вот опять вы за своё. Доктор поддерживает жизнь в твоём теле, но долго так продолжаться не может, Накаяма. Оно доведено до крайней черты. Ты умираешь.       Сода выдохнул и, поковыряв землю носком ботинка, кивнул в знак понимания. Перебивать старшего товарища он не стал. — Место, где мы сейчас, называется Муравейником. Но об этом позже. Последний шанс тебя спасти – вывести отсюда. Иначе никак.       Сода прикрыл веки и качнул головой, на этот раз осознанно: «Раз требует судьба – так тому и быть. Пора уходить с честью. Дорогой цветов». — Вооо дурак! Видишь тут цветы? — Он провёл ладонью вдоль серых колючек и жухлой травы. — И я не вижу. И их нет. Боги не хотят твоей смерти. Как и деревня, и обе армии, семья. И я. Я не дам такому таланту загнуться! — Безапелляционно заявил он и, схватив Соду за запястье, потянул вперёд. — Ну же, время не ждёт. За мной!       Генерал осмотрелся на бегу: за Рейденом тянулись ряд могил и вереница скелетов, в воздухе с его стороны витали прах, пепел и кровавый дым. Сода повернул голову – его собственную сторону всё сильнее заволакивало густым туманом. — Андо-сан?       Маршал проследил за взглядом ученика, и дистиллированным голосом произнёс: «Похоже, на твоих руках ни капли крови. Похвально. Надеюсь, так оно и останется. Под ноги смотри только». Указав на шипы, он снова дёрнул кисть северного генерала. Накаяма поднял на наставника глаза: — Ядовитые? — Колючки, — пояснил тот. — Души мелких завистников и сплетников. Один тебя не убьёт, но несколько – спокойно. Они здесь до момента освобождения. Что тогда произойдёт – мне неведомо.       Сода остановился и, опередив вопрос Рейдена, спросил сам: — Господин Андо? Кто Вы такой?       Маршал обернулся, присел на корточки и подсадил ученика себе на плечи: «Хотел бы я знать. Тот, кто знает, мне не докладывает».       Сода вдруг дёрнулся, выпрямился в струну и прислушался. Рейден настороженно следил за его действиями, но сам ничего не говорил. — Слышите? Мне кажется, или кто-то… — Точно, кто-то плачет, — Рейден огляделся. — И я даже знаю, кто. Ирука!       Он сложил ладони рупором и вновь позвал волчицу, на этот раз громче. Неподалёку послышался яростный лай. Маршал и генерал переглянулись и, сойдя с тропы, метнулись к оврагу, поднимая в воздух пепел и останки чёрной травы. — Ну вот, как я и думал. Твой врач. Имя мне назвать отказывается. Ведьмочка, что о нём заботится, говорила, но, — он щёлкнул пальцами – огонёк на ладони зажёгся и высветил тёмную фигуру, забившуюся в трухлявое дерево. — Ох ты… Глянь! Весь в колючках.       Сода аккуратно приблизился к своему лекарю, но Рейден жестами остановил его, указав сначала на свои протезы, а затем на заросли терновника под ногами. Кивнув и сделав шаг назад, генерал снова взволнованно посмотрел на наставника: «Можно как-то помочь?». — Можно-то можно, только вот меня он не слушает совсем. Как и кое-кто другой. Подзови. Тебе, глядишь, поверит. Только руками не тронь – сам колючек понацепляешь.       Сода сжал губы и поднял на Рейдена полные надежды глаза. Тот вздёрнул брови и развёл руками, затем почесал подбородок Ируки. Генерал сглотнул: «Тору, вставай, мы уходим». — Накаяма-сан? Что происходит?       Сода выпрямился в полный рост, и произнёс, скорее для Рейдена, чем для врача: «Хотел бы я знать. Тот, кто знает, мне не докладывает».       Сода сделал шумный вдох ртом – Рейден бессильно повалился на пол. Затем поднялся на четвереньки и подполз к спальному мешку северного генерала: — Жить будет дурик ваш, — прощупав пульс на шее, он рывком подхватил голову подопечного за затылок. — Воды, быстро!       Ему протянули заранее заготовленный стакан. Рейден несколько раз ударил больного по щекам, пока взгляд последнего не сосредоточился наконец на маршале: «Накаяма, не глотай, плюй! Плюй тебе говорят, осёл!».       Сода сплюнул вспенившуюся, но прозрачную воду прямо ему в ладонь. Облегчённо выдохнув, Рейден снова поднёс стакан к его разбитым губам: — Молодец, теперь можешь пить. А вы, Антон, предупредите госпожу Глэдис: её питомца мы тоже зацепили.

***

      Сода потянулся и разлепил веки, в которые настойчиво бил ещё никого не согревающий солнечный луч. — А, Накаяма! — Сощурился Рейден. — Госпожа Кику, как и обещал – Ваш муж. Живой и практически здоровый. — Господин Андо? Кику?       Генерал приподнялся на локтях, но маршал осторожно толкнул его ладонью в грудь, повалив обратно на спальный мешок. Жена прильнула к Соде и, обняв за шею, поцеловала в заросшую щетиной щёку: — Родной ты мой, всё хорошо. Рейден-сан, — она легонько коснулась плеча республиканского командира и улыбнулась, — принёс нам еды и привёл докторов.       Отпихнув одеяло, господин Накаяма, вопреки уговорам супруги, присел, подвернув под себя ноги. Несмотря на все усилия, он отчётливо поёжился, когда раненая голень коснулась футона: — Сколько погибших? — Нервно потерев ладони, он посмотрел Рейдену прямо в глаза. — С нашей и с вашей сторон. И что сделали с телами моих ребят? Простоите, возможно, сейчас не играет роли, но мне важно знать. — Погибших? Вообще-то никто не умер, — мягко улыбнулся Рейден. — В смысле? Погибших нет?       Кику радостно захлопала в ладоши, а республиканский полководец развёл руки в стороны и стремительным кивком подтвердил смелую догадку. Сода скривился и, схватившись за голову, всхлипнул: — И правда спас мой народ. Как обещал. Я тебе, — он упал на пол, обнял холодные металлические лодыжки и зарыдал, трясь о них щекой и оставляя белёсые разводы, — я Вам не верил. Не верил, а Вы взяли и спасли! Теперь, — он отдышался и схватил добродетеля за хакама, — теперь никакая казнь не страшна. Хвала Хейену!       Кику прикрыла рот рукавом жёлтого кимоно – бледное, но не от белил, как у Мэй, а от голода лицо исказила гримаса немой боли. Рейден большим пальцем поднял Соду за подбородок: — Кику-сан, должно быть, самая несчастная женщина в мире. Вашему супругу хватает ума, чтобы в одиночку спасти целую деревню, но он, тем не менее, настолько глуп, что считает, будто таких воинов пускают под нож. — Маршал перевёл взгляд на генерала и передал ему миску с рыбным бульоном. — Такого полководца должно на руках носить. — Так они в порядке? — Впавшие глаза на обескровленном лице лихорадочно искали подтверждения неожиданно свершившемуся чуду. — В порядке ведь?       Госпожа Накаяма отвернулась к стене и тихо всхлипнула. Рейден обхватил его запястье, прощупывая пульс. Затем хмыкнул и, пару раз хлопнув коллегу по щеке, силой влил бульон тому в рот: «Потихоньку приходят в себя. Даже лекарь. Его, правда, пришлось на время отдать под крыло Оракул, но ничего – скоро увидитесь». — Эм, могу я, — робко шепнул Сода, — поговорить с Вами? Наедине.       Кику поклонилась и, тщетно силясь скрыть возмущение, удалилась прочь. Рейден нагнулся к подопечному поближе: «Как себя чувствуете?». — Спасибо, хорошо, — смутился он. — Я хотел поговорить о том, что Вы мне тогда сказали. Вы спасли… — О Хейен, за что ты меня караешь? Все выжили, всё хорошо, — подбодрил его маршал, хотя и с изрядной долей раздражения. — Угомонитесь уже. Забудем? — Забудем? Но если бы я тогда, — не унимался Сода, — если бы сделал, что должен…       Рейден, не глядя, протянул ему стакан воды: — Ты и сделал, что должен был. Не глупи, Накаяма, ничего бы не изменилось. Я дал своим приказ пальцем твоих не трогать, — он беспечно пожал плечами. — Откажись вы сотрудничать, остались бы в ямах. Мы бы скинули лопаты и еды – и ебитесь, как хотите. А так Вы сэкономили нам обоим кучу времени и сил.       Сода сделал глоток, поперхнулся и в недоумении уставился на старшего товарища: «То есть как? К чему тогда был весь этот цирк?».       Рейден похлопал его по спине: — Вообще-то не цирк, а театр военных действий, — надул губы он. — Молодёжь! Совсем не понимают красивых жестов. Формально мне просто нужна причина находиться здесь. Но, по правде говоря, целью моей было узнать, кому именно служите Вы с армией. — Я не понимаю. Я служу даймё, господину Сакаю... — Ооо нет. Вы служите своему народу, хотя, к чести будет сказано, и господина предавать не хотели. Это похвально, и, будьте уверены, Ваш хозяин об этом уведомлён. Я разъяснил ему ситуацию, — он снял повязку со лба Соды, смочил её водой, выжал и снова обмотал вокруг его головы. — Он полностью удовлетворён Вашими действиями. Не переживайте ни о чём. Поля обработали и засеяли, будем поливать, пока Ваш народ не встанет на ноги. Границы тоже защищают мои ребята. Теперь уже просто на всякий случай: не думаю, что кто-то снова осмелится напасть. В общем, отдыхайте.       Он похлопал больного по бедру и уже готовился встать, когда Сода схватил его за рукав: «Никогда не думал, что скажу это захватчику, но, Хейен свидетель: Вы наше спасение. И всё же… Вы уже миллиард раз сказали, почему, но всё же почему?». — Потому что лично знаю, каково получить помощь, когда надежды уже нет. Теперь это знаете и Вы. Вы спасёте кого-то ещё и так далее. Хочется верить, что однажды очередь снова дойдёт до меня. Понял?       Глаза Соды снова намокли: — Я ещё никогда не встречал таких, как Вы, Андо-сан, — пробормотал он. — Встречали, Накаяма, встречали. Просто не обращали внимания, — Маршал тыльной стороной ладони отёр слёзы с его щёк. — Наши правители договорились на объединение армий. De jure вы мой подчинённый, de facto – равный и, надеюсь, преемник.       Господин Накаяма поклонился старшему товарищу: «С радостью стал бы Вашим учеником». — Вам смысла нет. Станьте лучше моим другом. Это дело, признаться, мне осточертело ещё когда я был в Вашем возрасте, если не раньше. Но в тебе, Сода, есть что-то, чего не хватило мне, — он вздохнул. — Надеюсь, твоему поколению удастся раз и навсегда покончить с распрями в лесу. И я тогда уйду на покой. К людям.

***

      Глэдис устало усмехнулась: антураж тканевого шалаша, изнутри освещаемого лишь тусклым лепестком костра, полностью соответствовал представлению обывателя о ведьмином логове: с потолка свисали пучки сухих трав, многочисленные полки были заставлены амулетами и баночками с неопознаваемым содержимым, в углах виднелась заиндевевшая паутина. Красиво – да, функционально – едва ли. А в такие холода ещё и вредно. Особенно дышащему на ладан мальчишке. Особенно, когда у него едва прорезался дар Рейдена замерзать и тухнуть, едва только столбик термометра опустится к десяти по Цельсию. Ладно, Оракул: та напускает туману для пользы дела, а тут что? Дилетантизм да профанация.       Но собственный его дом, если домом назвать можно коморку в лазарете, продувался ещё сильнее. Пришлось довольствоваться малым. А тут ещё Антон все уши проворчал, какой нагоняй устроит Соде, лишь только тот очнётся. Там за коллегу, естественно, вступится Рейден. И обоих понесёт, и оба будут правы. Vilket kaos! What a shitshow! Но хотя бы жене хирург же обязан внушить, что врач вообще не может быть комбатантом. Нельзя допускать, чтобы в руки доктора попало оружие. А зачем доказывать, раз Глэдис и так всё понимает? Про жилищные условия он тоже побрюзжал, и тоже обоснованно, да только при чём при этом всём Сода? «Легко быть умными с высоты Женевской конвенции или Бусидо. На деле вы оба вещаете с гор проб и ошибок. Между вами бездна, а в ней – бедолаги, которые едва-едва выживают», — успокаивала она его, растирая свои ноющие бока. Но Антона история задела. Он этого явно так просто не оставит. Готовится третий раунд. Ещё и живот, как назло, болит. Так не вовремя.       Шон встал напротив костра и оглядел сначала военного врача, затем двух ведьм, задержав взгляд на животе лисицы, и в конце концов вздохнул так, словно скинул с плеча двадцатикилограммовый мешок цемента: «Ну показывайте, где тут купель».       Глэдис медленно поднялась с колен, отёрла руки о джинсы и обернулась на него: «Ты, рыболов? Зачем пожаловал?». — Зачем? Чертёнок весь в колючках. Часа не протянет – и все усилия Рейдена прахом. И твои, видимо. Ты-то что тут забыла, лисица? Не детей ты разве лечишь?       Она склонила голову на бок и сделала шаг в сторону, освобождая ему путь к спальному мешку больного: «Значит, Шейлу ты всё-таки слушаешь? Да, я педиатр. А это шестнадцатилетний подросток, знакомься». — Вот как? — Шон расстегнул молнию и закинул липкое от пота тело врача на плечо, затем взгляд бога упал на юную ведьму. — А ты кто?       Девушка растерялась. За неё сухо ответила Глэдис: «Местная. Самородок». — Ясно. Мегера моя по твою душу, поди, скоро прилетит, — он цокнул языком. — Рейден, вот охламон! Снова таскает мне шкетов: лечи, корми. А что я с ними делать буду, спрашивается? Крестовый поход детский? — Он вынес врача из шалаша и прямо у порога кинул в свежевыпавший снег, затем выпрямился, отдышался и ткнул пальцем в Глэдис. — Тоже детей вербуете?       Она стыдливо прикрыла живот клетчатым шарфом: «Так вышло. И вообще, почему из-за ваших с Ним дурацких игр мы должны прекратить жить?».       Шон снежком растёр лоб, щёки и ладони Тору. Затем его локти и бёдра: — Вот и у меня тот же вопрос, дочка. Зачем всё это? Это Шульцевский-то? — Тору? Тоже местный, — она вдруг поймала на себе его терпеливый взгляд. Думать становилось всё тяжелее. — А, да, наш с Антоном. Прости, здесь… работы много.       Шон покачал головой и растёр плечи воина: — Ну вот умная же ты баба, — он задумался. — Мегера моя говорит вас бабами не называть, — он растёр кожу Тору ещё одним снежком и тыльной стороной ладони смахнул с уголков его губ чёрную пену. — Как тогда? Сударыня?       Глэдис присела на корточки, поддерживая шею врача: «Лучше. Можно по имени, и уж точно не мегера. Напомни потом провести тебе базовый курс этикета». — А ты? У тебя имя есть? — Он указал на юную ведьму. — Нравится он тебе?       Та покраснела и стыдливо опустила глаза, затем поклонилась: «Я Айно. По правде говоря… да». — Эээх, внучка! Да куда ж вы, молодые ведьмы, всё на врачей вешаетесь? Мёдом намазано? — Он передал Тору им в руки. — Кутайте, шанс есть. Оклематься. — Они не называют нас мегерами и ведьмами, — вмешалась Глэдис, вздёрнув покрасневший кончик носа, окутанный паром изо рта. — И говорят, что любят. Может и через двадцать лет, но зато не через три тысячи.       Бог отвернулся, очевидно делая вид, что не услышал её замечаний: — Дрожит. Не уверен, что дотерпит, — Шон приподнял полу свитера и прижал воина к своим рёбрам. — Подождём тогда вместе Шейлу. Тут ему не место, слишком холодно. Пусть забирает их обоих. И тебя, лиса. Тебя тут тоже быть не должно. Хочешь детей лечить – лечи в тепле.       Глэдис поднялась на ноги и скрестила руки на груди: «Что-то ты больно добрый стал». На эту реплику бог тоже внимания не обратил, лишь козырьком поднёс мозолистую ладонь ко лбу и сощурился на заходящее солнце: — Помяни балбеса – бежит, — спокойно сказал он и заблаговременно скорчил недовольную гримасу. — Снова ты? Опять наплодил кучу сосудов. Ладно, Сода – он пока самый ценный твой улов. Но второй-то… ребёнок? Притом весь в колючках.       Рейден упёр ладони в колени, отдышался, а затем поднял глаза на Шона: — Помоги ему. Ему нужно… как со мной тогда. Я всё тебе возме… — Да сделано давно, валенок, — остановил его бог и, вздохнув, снова приподнял свитер. — Выглядишь лучше. Лекарство пьёшь её?       Рейден кивнул. — Ясно. Ну, поздравляю. Дочке привет. А лису передай, что врач и обе ведьмы. Или ведьма и оба врача – чёрт их разберёт, у нас. Пусть и он поторапливается, — произнёс Шон, проходя мимо, но вдруг обернулся и добавил. — И вот ещё что, Упуаут: есть разговор. Но это уже, как все придут в себя.       Маршал вздрогнул и, втянув носом морозный воздух, закашлялся. — Ага, вспомнил, стало быть, — ехидно улыбнулся Шон. — Думал, один умеешь старыми именами раскидываться?

***

      Господин Шульц воспользовался неожиданно радушным приглашением, едва о нём узнав. И, как оказалось, очень вовремя. Прошло около шести часов, и бремя заботы о перепуганной юной ведьмочке и начинавшем понемногу приходить в себя Тору, теперь полностью лежало на его сутулых плечах.       Антон отёр пот с лица подростка – тот всё никак не успокаивался. А вдобавок Шульцу выпала нелёгкая доля подробно пересказать ему события предыдущих дней, однако от хирурга едва ли можно было требовать полной объективности. Под конец рассказа он бессильно облокотился спиной о стену и, вытянув ноги, хрустнул суставами: — А та, что о тебе заботи’гась до моего п’гихода, только что ’годила нашего сына. Ещё у меня сын на па’гу лет ста’гше тебя. И дочь, на па’гу лет м’гадше вот тебя, — он указал на Айно. — Я больше всего на свете хочу сейчас быть ’гядом с ними. Но твои жизнь и здо’говье под у’гозой, — он замолчал, а затем снова продолжил. — Так же думаете вы с моей женой. Таков путь врача. Иначе она бы сейчас лежала в тёплой больнице, а не в лесу. А ты не пе’геносил бы пелла’гу тяжелее всех. И я с’гелаю всё, чтобы ты поп’гавился и наконец пе’гестал выживать изо дня в день.       Его ногти теребили складки брюк и слегка шкрябали пол: диалоги-исповеди и так всегда давались нелегко, а теперь рядом не было даже сигареты, чтобы хоть немного подавить неловкость. Антон перевёл дыхание и поправил повязку на лбу Тору, продолжая говорить, глядя в пустоту: — Насчёт болезни: ты сделал всё ве’гно. Оставался только шаг – понять, что беда не в инфекции, а в питании. Причём не в том, что вы едите, а в том, чего не едите. Ваши п’гоблемы начались после пе’гекрытия ’геки с ’гыбой. Ты, похоже, был ещё ’гебёнком и не помнишь времён до, — Антон щёлкнул по шприцу и выпустил струйку препарата в воздух. — Когда ты ешь пищу, нужна тебе не она сама, а полезные вещества в ней. Штука, что у меня в ’гуках, называется «шп’гиц». Им я могу вп’гыснуть эти самые по’гезные вещества п’гямо в к’говь. Не нужно ж’гать, пока твой ослабший о’ганизм выделит из пищи полезное. Будет слегка больно, у нас гово’гят «кома’гик у’гусит».       Прикосновение иглы заставило Тору поморщиться. — Ну вот, ско’го по’гегчает, — вяло улыбнулся Антон, и его глаза снова потухли.       Юный врач схватился за голову, затем неловко ударил себя кулаком по бедру: «Но мог же я догадаться. Это очевидно!». — Совсем не очевидно, пове’гь мне. Да и знаешь, если бы ты и догадался, что толку? Уве’ген, будь у тебя еда, ты бы и так всех нако’гмил. Но еды у тебя не было. Зато твоя ’габота помогла им п’годе’гжаться. Ни один не уме’г. Тебе достались самые т’гудные в’гемена, и ценой п’годления их жизней чуть не стала твоя. — Правда не хотите уйти? — Парень закусил нижнюю губу и с надеждой заглянул господину Шульцу в лицо. — Неловко. Вас же ждут. Вы там нужны.       Антон положил ладонь ему на лопатку и горько усмехнулся: — Не в том смысле, в каком нужен тебе. Как и сказал, она сейчас могла бы быть в более п’гиятном месте, — он обернулся к Шону. — Без обид, у вас тут уютненько, и все дела. Я п’го то, что ей бы сейчас лежать где-нибудь спокойно, а не скакать по лесам с медицинской сумкой наперевес. Но она ’гешила, что ей важнее спасать детей. Таких, как ты. Таких, как наши дети. Это важно и мне. И я не ’газоча’гую ни их, ни её, ни себя.       Шон, до этого стоявший, скрестив руки на груди и облокотясь плечом о дверной проём, вздохнул. Выйдя из комнаты, он медленно поднялся по лестнице и постучал в собственную спальню. Обведя взглядом почти библейскую сцену, он обратился к Шейле: — Ведьма, — после того, как на его призыв откликнулись обе, он уточнил, — да не ты лисица. Моя ведьма. Сходи-ка у доктора поучись уколы делать.       Оракул прищурила один глаз и поморщилась: —Сдурел опять, старый маразматик?       Бог подозвал её взглядом, а когда та приблизилась, шепнул: «Ну видишь же – им вместе бы побыть. Дай ему её обнять». Шейла отпрянула, посмотрев на него округлившимися глазами, затем отрывисто кивнула и сбежала вниз по лестнице.       Шон рухнул в кресло рядом с постелью Глэдис – та ближе прижала маленького Отто. Бог и педиатр помолчали, глядя в одну и ту же ромашку на обоях. — Что это с тобой? — Наконец не выдержала она. — Со мной? Что с вами?! Одна вдруг доверилась кому-то, другой доверия достоин стал. Не лисы, а тьфу! — Он брезгливо сдвинул брови. — Победили вы. Я так не играю: с вами нынче воевать, что щенков пинать. Тошно, — пробормотал он, а затем добавил так тихо, что даже с кровати рядом было едва, однако всё же слышно, — самому от себя. — Бывает, лист тонет, а камень плывёт?       Он помолчал, затем откинулся на грядушку. Глэдис отняла ребёнка от груди и неуверенно протянула Шону. Тот дождался, пока она кивнёт, и двумя пальцами пожал маленькую ладошку. — Вспомнил, почему ненавидел лис? — Серьёзно спросила она.       В этот момент, судя по глухим ударам, поскальзываясь и падая на лакированных ступенях, в комнату ворвался Антон.       Шон добродушно вскинул брови, поднялся с кресла и, махнув им на пороге, бросил: «Да так. Один твой родственничек. А, ну и поздравляю».

***

      Они наконец нашли свободную лавочку и, наслаждаясь нежно-розовым, закатом без сил повалились на промёрзшие доски. Дни становились длиннее и теплее, и солнца было уже не так жаль. Брусчатка покрылась инеем, словно старая шоколадная плитка. — И как тебе мир людей? — Рейден вручил Умэ сладкую вату, параллельно отбиваясь от Ируки. Собака зевнула, продолжая вилять хвостом в надежде, что ей всё-таки перепадёт хоть кусочек угощения. И куда подевалась вся та армейская выучка? Что у волчицы, что у него самого? — Язык смешной, а еда ничего. Вкууусная, — болтая ногами, не достающими до земли, протянула Умэ, зевнула и прилегла ему на плечо.