Гетопадение

“Глубокие реки текут неслышно,

И пока собаки в упряжи бесятся

Я достаю из кармана измятые письма –

Тёплое слово греет три зимних месяца”

      Лукас занёс ладонь над дверью, сжал её в кулак и, досчитав до семи, решительно постучал. Пушистые уши дёрнулись, как только до них донёсся щёлок замка. Дверь медленно распахнулась перед самым его носом, но уже без преграды в виде цепочки – совсем не как тогда. На пороге стоял отец и безуспешно пытался укачать ребёнка. Наконец он поднял на гостя глаза: — Сынок? — Антон явно был удивлён, вот только приятно ли? — Иди внутрь, не стой в проходе.       Перед тем, как самому сойти с крыльца, он похлопал младенца по спине. Лукас брезгливо покосился на брата, но всё же молча переступил через гордость. И порог. — Какао? Глэдис из командировки привезла новый, как раз на случай, если ты заглянешь. Она сейчас на работе, Инга – на гимнастике, готовится к соревнованиям, — Антон пригласил его за стол и раскрыл шкафчик с припасами. — Да, спасибо.       Лукас предпочёл бы кофе, но отец когда-то давно, в какой-то только ему одному известный момент запомнил, что мальчик больше любит какао, и теперь все их знакомые принимали это как аксиому. Хотя, может Антон и прав? В последнее время Октай его вообще не пил. Возможно потому, что кофе в условиях города достать было куда проще. А, возможно, в их вечерних посиделках за какао ему нравился отнюдь не сам напиток. — Присаживайся, сейчас уложу Отто и сварю. — Странно так. Слышать это имя по отношению к, — он поморщился, — мелкому. — Да, если честно, я и сам не привык ещё, — Антон усмехнулся. — Скажу по секрету: у нас с ним за несколько месяцев было больше проблем, чем с тобой, Ингой и Рэем вместе взятыми. Ладно, с Рэем это я загнул. Он тот ещё кадр. Но не будь Глэдис педиатром, я бы с ума сошёл.       Лукас огляделся, оценивая перемены хозяйским взглядом: это был всё ещё его дом, хотя и с новым ремонтом. Довольно неплохим, надо заметить. Похоже, родители Глэдис, в отличие от Шульцев, не запрещали развивать художественное видение. Однако намного больше парня интересовали разбросанные на полу игрушки: «А это что у вас? Камушки?». — Да, — смутился Антон, — перед ремонтом сложил все вещи в коробки. Ну, точнее то, что уцелело. Сейчас разбираю понемногу. Твои не трогал. Поройся сам и решить, что с ними делать.       Лукас подошёл к двум шкатулкам с глянцевыми костяшками внутри. Изначально они служили для игры в го и, забегая вперёд, стали снова применяться по назначению с появлением Рейдена. Однако Антон с маленьким Октаем использовали их в иных целях. — Вы с ним, — голос Лукаса надломился, — играете? — Нет-нет, — отец растерянно замотал головой. — Что ты? Нет. Только с твоей сестрой, и то редко – у неё для такого дневник. Отто пока даже хватать не умеет, не то, что поступки свои анализировать, — в его глазах вдруг загорелся фамильный огонёк. — А сыграем по старой памяти? Скучаю по нашим вечерам.       Лукас и сам не понял, когда успел усесться перед отцом в позу лотоса. — Правила помнишь? Белые для хороших дел, чёрные – для тех, которыми не гордишься. Белые ходят первыми, — пожал плечами он.       Парень потянулся к шкатулке, но рука вдруг застыла в воздухе, отказываясь подчиняться. Он попытался взять белый камушек, но тот сразу же выскользнул сквозь влажные пальцы. Октай поднял лицо на Антона – по щекам мальчика струились слёзы. Он с яростью сжал в ладони горсть чёрных камней и поднёс их к чаше: «Я…»       Врач механически обхватил его запястье – рука Октая бессильно опустилась, и, пересыпав камни в свою ладонь, Антон снова сложил их в шкатулку. — Я, — Октай зарылся носом в свитер отца, — не сделал ничего хорошего. Ни за сегодня, ни за неделю, ни за месяц, — он перестал сдерживаться и зарыдал в голос. — Прости, папа. Я так давно не делал ничего хорошего.       Господин Шульц крепче прижал сына к себе и, выдохнув через рот, похлопал того по спине: — Ну-ну, воробушек. Попробуем вместе? — Он переложил голову Октая себе на плечо и погладил его влажную, едва покрывшуюся пушком щеку. — Ну-ка вспоминай, во сколько проснулся.       Парень шмыгнул носом: «В шесть». — Так, а дальше? — Пошёл умываться и чистить зубы. — Вот, — врач улыбнулся, вложив ему меж пальцев белый камушек. Он обхватил ладонь сына своей и подвёл её к чаше — Ты ел?       Звонко ударившись о дно, костяшка затанцевала. — Да. — А посуду помыл? — Да, соседи же.       Антон взял его рукой два камушка и кинул в чашу: «А куда пошёл так рано?». — Прогуляться перед парами.       Ещё один белый камушек упал, на этот раз отскочив от тех трёх, что уже находились на дне, и потому ударившись не единожды. Так, по камушку, они разобрали весь день Октая. Из пятидесяти четырёх фишек чёрными оказались только семь. — Видишь? Иногда стоит оглянуться, чтобы понять, как далеко продвинулся. Дома всегда помогут. И когда нужно вскарабкаться на гору, и когда надо вылезти из ямы. — Я думал, я больше вам не нужен, — парень снова шмыгнул носом и отвернулся к стене. — У тебя теперь свой сын. — Ты всегда был и будешь нашим единственным воробушком, сколько бы ещё детей мы ни завели. Ты мой сын, Октай. Наш первенец.       Они обнялись и просидели так несколько минут, пока Отто не проснулся и не потребовал внимания к себе.

***

      Лукас вздохнул, нагнулся и пополз по старой пологой лестнице, ведущей на чердак. Удивительно, что она совсем не пострадала при пожаре. Хуже ей пришлось не от огня, а от воды и пены, которыми его заливали.       Первым, что он увидел, стала пыль. Тысячи маленьких пылинок в насыщенном оранжевом, словно абрикосовая сода, свете. Картина пробудила тёплые детские воспоминания – такие, у которых нет чётких образов, только цвета, запахи и вкусы. Как когда посреди улицы оборачиваешься на аромат знакомых духов и всё силишься вспомнить, сам не зная что. Всё это на секунду вернулось к нему, но тут же схлынуло.       Коробки. Картонные джунгли. Он проходил сквозь их ряды, словно Моисей. Все они были аккуратно сложены, почти все – подписаны. Вот, что значит немецкое воспитание. «Сколько от него ни беги, нагонит в каком-нибудь чулане», — усмехнулся парень.       Октай наугад вскрыл одну из непомеченных коробок – внутренности вдруг затрепетали. Он сдул пыль с кожаной оранжевой обложки и раскрыл дневник на первой попавшейся странице, где неуклюжим детским почерком было выведено:       «Шёл дождь. Было холодно, и я проснулся. Мне снился кошмар. Будто бы я опять на свалке. Рука болела так, что я закричал. И вдруг в комнату вбежал дядя Антон. Он чуть не опрокинул тумбуочку.       Он постоял у выключателя, но включать свет зажигать не стал. Просто подхватил меня на руки и прижал к себе. И почему-то я почувствовал, что теперь всё будет хорошо. Он не сказал не ни слова, поцеловал меня в макушку. Я ощутил, как в его горле што-то дёрнулось. Я сказал, я боюсь. Он спросил, чего (именно). Я ответил, что мне страшно, что наша встреча на самом деле только сон.       Он назвал меня воробушком, попросил посмотреть на его часы, запомнить время. Было 2:43. Он тогда сказал, что если время изменится, когда я посмотрю в следующий раз, значит мы во сне. Я схватил его за одежду и заплакал. Господин Антон похлопал меня по спине и спросил, что случилось. А я не хотел терять его, даже если это был бы просто сон. Он снова поцеловал меня и вытер слёзы. Мои и свои. Я успокоился и посмотрел на часы: — 2:44, — шепнул я и почувствовал, как сердце перестало биться, а в животе что-то скрутило.       Я бросился ему на грудь и начал колотить в по ней. Я был зол, что узнал. Он меня не останавливал. Я чуть не задохнулся. Он смеялся, а я задыхался. От крепких объятий и от слёз. Тут он ущипнул меня. Я не успел даже вскрикнуть. — Ох, дурашка мой. Если бы я тебя ущипнул во сне, ты бы проснулся.       Я снова задрожал и прижался к нему. Теперь я был счастлив. И почувствовал такое облегчение. Не знаю. Я хотел, чтобы он просто был рядом.       Дядя Антон сказал успокоиться и предложил тёплого молока. Я согласился. Он потёрся своей шершавой щекой о мою, взял на руки и отнёс на кухню. Я наблюдал, как он передвигается в тёплом свете, берёт чашки, насыпает в подогретое молоко какао, открывает скрипящие ящики. Он что-то говорил, но я не слышал. Он поставил передо мной кружку и тарелку с конфетами. Такими вкусными, теперь моими любимыми.       Он всё время что-то говорил. Я всё ещё не разбирал слов. В какой-то момент моя голова начала падать на бок. Папа Антон обнял и снова взял на руки. Я уткнулся носом в его шею. Так мы дошли до комнаты. Он уложил меня в постель и накрыл вторым одеялом. Затем вернулся, поцеловал в лоб и закрыл дверь. Всю эту ночь он просидел у меня».       «Неужели это и был день, когда он решил, что я люблю какао?».

***

— Лис незарегистрированный, значит? — Ганиман обмакнул в кофе печенье и надкусил его, продолжив говорить с набитым ртом. — Ты точно уверена, что видела девять хвостов, а не восемь там или семь?       Она сложила руки на груди и откинулась на спинку офисного кресла, покачивая туфлей на носке: «Я знаю, о чём говорю. Белоснежный лис. Из старшего поколения». — Да, просто сколько же он живёт, раз у нас с тобой только по семь? Ну, у тебя семь, — поправил себя главврач. — Не знаю. Сколько угодно. Одно могу сказать точно – Инга его дочь. Может, внучка, но, скорее всего, дочь. Возможно, он такой древний, что вообще предок нас всех.       Ганиман пожал плечами и закинул остаток мокрой печеньки в рот: — С чего ты взяла? — Спросил он, не прожевав. — Дочь твоя рыжая, а ты сама сказала, что мужик чуть ли не песец. Что у нас, лисиц мало? — Рейден рассказывал, что, когда её спасал, у неё уже было два хвостика. Значит, второй достался по праву рождения, а не post mortem. — Даже так, отцом её мог быть любой лис, разве нет?       Глэдис приподнялась и ткнула указательным пальцем в начальника: «Нет, Ганиман, не любой. А тот, что с нашей стороны». — Это почти то же самое, что любой, — пожал плечами он.       Она снова плюхнулась в кресло и сложила ногу на ногу: «Может и так, но ты бы его видел. Знаешь, говорят, не только у лис бывает больше одного хвоста. Просто только лисы достаточно хитры, чтобы их: а – скрывать и б – умудряться получать за выслугу лет».       Ганиман вскинул брови и, взяв с тарелки ещё одно печенье, задумчиво помахал им в воздухе: — А что тогда твой Рейден? Он разве не по праву рождения? А хвост у него один.       Педиатр зевнула и неохотно согласилась: «Наверное ты прав. Это просто легенда, но в них не без доли истины».       Глэдис бросила взгляд на его совсем ещё свежую татуировку. Ганиман поморщился и опустил рукав рубашки, прикрывая одухотворённую лисью мордочку. — Я лишь хотела напомнить, что всем нам стоило бы быть немного поосмотрительнее. Тот парен прожил никак не меньше восьмисот лет, а тут просто взял и на ровном месте чуть не умер. — Кто бы говорил, — пристыженно шепнул главврач. — Спутаться с ним. Из всех лис… нет, из всех мужчин… Нет, из всех существ. Антон? — Мы не обсуждаем это, Ганиман, — отрезала она и, немного подумав, добавила, — в конце концов, разве он не достоин быть лисом? — Водит нас всех за нос он знатно, — согласился Ганиман. — Но Смерть не перехитрил. — Вообще-то как раз перехитрил, — парировала Глэдис.       Выйдя из кабинета начальника, она проверила свой новый мобильный телефон и обнаружила несколько пропущенных звонков от мужа.