Да, она изменила мою жизнь.

Pov: Драко.

Из-за массивной дубовой двери, запечатанной столькими защитными заклятиями, что сам воздух вокруг неё вибрировал от сконцентрированной магии, доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах. Непрекращающиеся, пронзительные женские крики, смешанные с душераздирающими, надрывными рыданиями. Это был не просто плач — это был звук ломающейся воли, души, разрываемой на части. Продолжительный, срывающийся на визг стон, который в какие-то моменты переходил в истошные, животные крики от невыносимой боли. И в этот миг, холодный и ясный, как удар кинжала, до меня дошло. Волан-Де-Морт начал свои изуверские пытки не с моей матери, опытной и стойкой волшебницы, а с нее. С Софи. Он выбрал её специально, расчётливо, зная, где моё самое уязвимое место. Он пытает её. Мучает. Ломает. Вправляет её хрупкие кости в суставах магией, которая жжёт изнутри. Я неосознанно заметил, что меня начало трясти — мелкая, неконтролируемая дрожь, рождённая смесью чистейшей ярости и абсолютной, унизительной беспомощности. Я был заперт по эту сторону двери, как жалкий щенок, тычущийся мордой в стекло. Первые тридцать секунд я слышал лишь невнятный грохот и яростные вопли Тёмного Лорда, его шипящие проклятья. А потом... потом я услышал её. Голос, который из последних сил пытался подавить крик, превращая его в хриплый, задыхающийся стон. Она терпела. Мой храбрый, неуступчивый солнечный зайчик пытался не дать ему удовольствия услышать, как она ломается. Но с каждым новым звуком, едва уловимым сквозь толщу дерева и магии, я понимал — её силы на исходе. Софи была на грани. Я боялся, что каждый её приглушённый вскрик, каждый прерывистый вздох может стать последним, что я услышу от неё. Когда-либо. — Мой Лорд, я умоляю вас, остановитесь, — голос моей матери, Нарциссы, прозвучал на удивление твёрдо, хотя в нём слышалась сталь напряжения. — Девочка, как и все мы, сделала всё возможное, чтобы удержать Поттера. Но он вновь смог улизнуть благодаря посторонней помощи. Мама, не говори с ним, молчи, ради всего святого… — мысленно молил я, понимая, что любое слово сейчас может лишь разжечь его ярость. По моим щекам, к моему собственному изумлению и стыду, потекли слёзы. Горячие, солёные, предательские. Они оставляли ледяные дорожки на моей коже. Это была не боль, это было нечто большее — распад всего моего мира на атомы. — Ты тоже виновата, Нарцисса! — прошипел Волан-Де-Морт, и его голос был похож на скрежет камней по стеклу. — Как можно было так глупо упустить его? Это всего лишь жалкий, ничтожный мальчишка, которого вам было поручено доставить ко мне! Раз вы не можете выполнить простейший приказ, я использую иные методы! Я научу вас послушанию через боль! В этот момент я уже в ярости набросился на дверь. Я пытался всё — «Конфринго!», «Бомбардо!», «Инсендио!». Я пытался взорвать её, сжечь, испепелить, растворить. Но все мои заклятия отражались от неё, как горох от стены, отскакивая и грозя обратиться против меня. Отчаяние ослепляло. Я перешёл к физической силе. Мои кулаки, уже сбитые в кровь, с глухими стуками бились о непробиваемое дерево, оставляя кровавые, грязные разводы на тёмном лакированном покрытии. Я хрипел, задыхался от собственной беспомощности, от боли, которую чувствовал за них обеих — за мать, что родила и растила меня, и за девушку, что стала моим воздухом. А их крики, пронзительные и полные агонии, всё так же эхом отражались от стен поместья, сливаясь в леденящую душу симфонию страдания. Тёмный Лорд получал садистское, пьянящее удовольствие, причиняя нестерпимую боль самым дорогим мне людям. Это была его месть. Его игра. И вот снова — горлораздирающий, обрывающийся на полуслове крик Софи. От него по моей спине пробежали колючие, ледяные мурашки. Почему только я? Почему в этом проклятом поместье только мне, кажется, не всё равно на их судьбу? Почему только я бьюсь в истерике у запертой двери, пока другие... В этот момент моя ненависть к отцу, и без того тлеющая, вспыхнула с новой силой. За то, что он стоял в стороне. Бездействовал. Смотрел. — Лорд, прошу, отпустите хотя бы её, она ещё совсем ребёнок... — голос матери прозвучал сквозь слёзы, и тут же её слова потонули в новом визге боли, который растворился в раздражающе грубом, язвительном хохоте Волан-Де-Морта. Здраво мыслить было невозможно. Я резко, почти срывая кожу, вытер лицо рукавом и обернулся к Люциусу. Он стоял неподвижно, как статуя, в нескольких метрах от меня, его лицо было маской холодного, отстранённого наблюдения. — ЭТО ТЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТ, ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! — мой крик вырвался из самой глубины души, хриплый и сорванный. — ТЫ СТОИШЬ ЗДЕСЬ И НЕ ШЕВЕЛИШЬСЯ, КОГДА МУЧАЮТ ТВОЮ ЖЕНУ! ЧТО ТЫ ЗА ЧЕЛОВЕК? ЧТО ТЫ ЗА ОТЕЦ ПОСЛЕ ЭТОГО?! — по моему лицу поползла издевательская, неконтролируемая ухмылка, искажая черты. — СНОВА УДАРИШЬ МЕНЯ ЗА ПРАВДУ? ЗАПРЁШЬ В КОМНАТЕ, КАК В ДЕТСТВЕ, ЧТОБЫ Я НЕ МЕШАЛ ТВОИМ ВАЖНЫМ ДЕЛАМ?! Из меня вырвался дикий, нечленораздельный рёв. Я ринулся к нему и, не помня себя, грубо вцепился в измятый воротник его дорогого пиджака, притягивая к себе. Да, я. И да, своего бесчестного, трусливого отца. — Сынок, возьми себя в руки, — его голос был до невозможности спокоен, и это спокойствие сводило меня с ума. — Тёмному Лорду только этого и нужно. Пока он видит, чувствует, насколько сильно ты переживаешь, он будет делать им только больнее. Это его игра. Мой кулак, окровавленный и опухший, резко вознёсся у его лица. Как он смеет... как он СМЕЕТ говорить это, стоя здесь, в безопасности... В следующее мгновение мой удар обрушился на него. Я не видел, куда бью. Я бил в туман, в красную пелену ярости. Несколько ударов точно пришлись по лицу. Раздался неприятный хруст, и из его носа хлынула тёмная, багровая кровь, заливая его безупречно бледную кожу. Люциус схватился за лицо, но ни единый мускул на нём не дрогнул. Он не издал ни звука. Просто смотрел на меня своими холодными, пронзительными глазами. На этот шум, перекрывавший даже доносившиеся из-за двери вопли, в Большой зал ворвались мои друзья — Блэйз, Тео, Пэнси. Их лица были бледны от ужаса. Когда я снова занёс руку, мой окровавленный кулак встретил железную хватку Блэйза. Он крепко сжал моё запястье, не давая опустить его. — Драко, хватит! — его голос был низким и властным. — Ты ничего этим не изменишь. Не сделаешь никому лучше. Волан-Де-Морт специально выбрал их, чтобы вывести из равновесия именно тебя. — Я поймал его взгляд — до невозможности спокойный, но в глубине его тёмных глаз читалась такая же ярость и отчаяние. — Он перекрыл все выходы, запечатал каждую щель. Мы все... — его голос дрогнул, — мы все переживаем. И за твою мать, и за Софи. Но ты должен взять себя в руки. Пока он видит в тебе ресурс, он позволит им жить. Поверь мне. Софи... она бы не хотела видеть тебя таким. — Не смей говорить о ней в прошедшем времени! — новая волна ярости, горячей и слепой, накрыла меня с головой. — Они будут живы! Эта тварь ничего не сможет им сделать! Ни маме, ни... ни ей. — Мои ладони предательски тряслись. Я сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь. — Он не заберёт её у меня... Я не позволю! И в этот самый момент... наступила тишина. До сих пор неумолкающие крики и плач прекратились. Резко, будто кто-то перерезал горло звуку. Воцарилась абсолютная, оглушающая, зловещая тишина. Она была хуже любых криков. Хуже самой мучительной смерти. В ней была пустота. Конец. Мои ноги подкосились, и я рухнул на колени на холодный каменный пол. Я не знал, что делать. Не знал, как дышать. Эта тишина выедала меня изнутри. И тут дверь, ранее наглухо запечатанная, с громким щелчком распахнулась. Из неё вихрем вырвалось зловещее, леденящее душу тёмное облако, оставляя за собой шлейф из смрадного, ледяного дыма. Его порыв снёс с ног всех, кто стоял рядом со мной. Я подорвался. Быстрыми, спотыкающимися шагами я ринулся к открытому проёму. Но на пороге замер. Жуткий, животный страх сковал меня. Я боялся зайти. Боялся увидеть то, что осталось от них. Собрав всю свою волю, я, уткнувшись взглядом в пол, сделал шаг внутрь. И моему взору открылась картина, от которой сердце остановилось. Кабинет Люциуса, обычно безупречный и упорядоченный, был превращён в хлев. Мебель была разбросана, полки опрокинуты, а на полу, в разных углах комнаты, лежали два хрупких, неподвижных тела. Их кожа была бледной, как мрамор, испещрённой ссадинами и синяками. И снова всё было перевёрнуто с ног на голову. Но самое страшное было не это. Страшно было то, что я не мог уловить ни малейших признаков жизни. Ни от матери, ни от Софи. Ни единого вздрагивания ресниц, ни шепота дыхания. Я застыл на месте, вглядываясь в их груди, пытаясь поймать хоть какое-то движение. Я отчаянно искал хоть что-то — намёк на пульс на шее, подъём грудной клетки. Но ничего. Всё оставалось неподвижным. Время для меня остановилось. Я отказывался верить своим глазам. Боялся подойти ближе, чтобы окончательно не убедиться в самом страшном. И тут мама... слабо, едва заметно, шевельнула рукой. Она лежала на спине, и её взгляд, абсолютно пустой и безэмоциональный, был устремлён в потолок. Она еле слышно, с хрипом, попыталась вдохнуть. — С тобой всё хорошо?.. — я подбежал к ней и опустился рядом, осторожно взяв её холодную ладонь в свою. Её пальцы слабо сжали мои в ответ. Она с трудом повернула голову, и в её глазах промелькнула тень прежней, стальной Нарциссы Малфой. — Тёмный Лорд... её не...? — я не мог выговорить это слово, боясь услышать ответ. Но мама еле заметно, отрицательно мотнула головой. Волна такого всепоглощающего облегчения накатила на меня, что на мгновение перехватило дыхание. Но страх никуда не ушёл — Софи всё так же лежала без движения. — Иди к ней... — прошептала мама, её губы дрогнули в слабой улыбке. — Я... в хороших руках. Она посмотрела куда-то за мою спину. Я обернулся и увидел Люциуса, стоявшего в дверях. Его лицо было окровавленным и непроницаемым. — Мам, у него... у него даже ничего не дрогнуло, — голос мой сорвался. — Он ничего не сделал... Я ведь почти тебя потерял... — Не суди... по внешнему виду, — с трудом выговорила она. — Ты не знаешь... что происходило... на самом деле. Удостоверившись, что с ней всё будет в порядке, я передал её руку Люциусу. Наши взгляды встретились — мой, полный ненависти и непонимания, и его, пустой и нечитаемый. Мама что-то спросила у него про лицо, но он промолчал. Я кинулся к Софи. Она лежала на ледяном каменном полу, неестественно неподвижная, словно кукла, у которой оборвали все ниточки. Вокруг были брызги крови, но, к моему изумлению, на её теле я не увидел ни одной открытой раны. Вся боль была внутри. Я бережно, с бесконечной осторожностью, приподнял и уложил её голову себе на колени, сжимая её маленькую, бледную, безжизненную руку в своей. И перед моими глазами пронеслись все наши моменты. Первая стычка, когда она с вызовом смотрела на меня. Как я поймал её в коридоре перед вечеринкой, и что-то щёлкнуло внутри. Как она пришла в затопленный женский туалет, где Поттер по незнанию исполосовал меня заклинанием, и в её глазах читался не страх, а что-то иное... То, как я с дурацкой улыбкой искал лицом в торте подарок, который она с таким трудом приготовила специально для меня... Она всего за один несчастный год подарила мне столько настоящих, ярких, живых эмоций, сколько не смогли подарить за все пятнадцать лет мои родители, мой статус, моё богатство. Она была моим солнцем в этом аду. И вот теперь из её прекрасных, когда-то таких озорных и живых глаз медленно, по одной, катились слёзы. Она не моргала. Её зрачки были сужены и смотрели в пустоту, словно она была не здесь, а где-то далеко, в каком-то своём личном кошмаре, куда мне не было доступа. — Моя маленькая... — я начал, и мой голос, тихий и надтреснутый, срывался на каждом слове. — Давай... давай попробуем встать с этого холодного пола. — Она не реагировала. — Пожалуйста, любимая... прошу тебя. Я потянулся, чтобы одной рукой поддержать её затылок, а другой — под колени, но она с трудом, еле заметно дёрнула головой. Нет. Мгновенно убрав руки, я отпрянул, боясь причинить ей ещё больше боли. — Не... на-а-авижу... эту тварь... — это были первые её внятные слова, выдавленные сквозь хрип и боль. Я ещё какое-то время пытался уговорить её, говорил с ней, умолял. Но она меня не слышала. Её взгляд был прикован к одной точке на потолке, невидящий и отрешённый. И тут я услышал быстрые, нервные шаги. Двое людей. Эмили и Кас Баскервиль ворвались в кабинет, их лица были искажены ужасом. — Девочка моя! Моя хорошая! — Эмили, не скрывая слёз, бросилась на пол рядом с нами. — Как же так? Солнышко моё, что они с тобой сделали... И тут произошло неожиданное. Софи, медленно, будто с огромным усилием, повернула голову и посмотрела прямо на мать. — Мам... — её голос был хриплым шёпотом. — Мне так... больно... Выражение её лица не изменилось, оно всё так же оставалось маской, но в этих трёх словах была вся её сломленная, измученная душа. Эмили, рыдая, положила свою руку на голову дочери и начала нежно, с бесконечной материнской нежностью, гладить её волосы. Кас всё это время молчал. Его взгляд метался между сестрой и моей матерью, и в его глазах читалась такая ярость и такое бессилие, что я понял его без слов. А я... я всё так же сидел на полу, ощущая себя абсолютно бесполезным. Что я мог сделать? Как забрать её боль? — Извини, — снова обратился я к Софи, медленно поднимаясь на ноги. Колени дрожали. — Я всё-таки отнесу тебя в комнату. Там... там я дам тебе обезболивающего, успокоительного зелья... Всё, что нужно, чтобы стало легче. Я перевёл взгляд на Эмили, ища молчаливого разрешения. Она коротко кивнула, её глаза были полны благодарности и той же боли. С бесконечной осторожностью, как будто она была сделана из хрусталя, я обхватил Софи за плечи и под колени, чтобы поднять её. — Сама... дойду, — прошептала она, и на её переносице легла тонкая, страдальческая морщинка. — Пожалуйста, прекрати вредничать, — мой голос прозвучал твёрже, в нём слышалось и облегчение от того, что она говорит, и нарастающее раздражение от её упрямства. — Мы трансгрессируем прямиком в твою комнату. И никуда ты пешком не пойдёшь. В её комнате я бережно уложил её на кровать. И тут же она отвернулась к стене, натянув белую простыню почти через всю голову, словно пытаясь построить крепость от всего мира. От меня. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, садясь на край кровати. — И не ври мне. Говори, как есть. В ответ я получил лишь едва уловимый, отрицательный жест головой. Но через мгновение она перевернулась на спину, сбросила с лица простыню и раскинула руки в стороны, уставившись в потолок. — Я не могу так больше! — её голос прозвучал хрипло, но в нём впервые зазвучали нотки отчаяния, а не просто боли. — Я этого не вынесу! Как можно довести человека до такого состояния, когда не остаётся сил бороться... даже с самим собой? — она снова закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись. — Я не могу... просто не могу... Но почти сразу её голос и манера изменились. Она убрала руки с лица, и я увидел, что оно покраснело не от слёз, а от внезапно нахлынувшей ярости. Она глубоко, с шумом вдохнула, пытаясь нормализовать дыхание, но это был вдох готовящегося к атаке зверя. — Любимая, прости меня... — едва слышно прошептал я, и в моих глазах стояла вся моя боль, всё моё отчаяние. — Я пытался... я действительно пытался... Она прожигала меня взглядом, полным такой немой ненависти, что мне стало физически холодно. Затем она резко, отрывисто, указала рукой на дверь. Её ноздри раздувались. — Уходи... — сначала это был шёпот. Потом голос набрал громкость, сорвался на крик. — Выйди из комнаты, Драко! Сейчас же! Я хочу остаться одна! — Да что с тобой происходит?! — не выдержал и я, мой голос тоже поднялся. — Почему ты отдаляешься? Почему не можешь довериться мне? Я — твой парень, чёрт возьми! Сколько раз мы будем проходить через это? Я не могу тебя потерять! Прошу, просто скажи мне, что ты чувствуешь, я с ума сойду от неизвестности! Софи перешла на крик. Крик, перемешанный со слезами и истерикой. Она подорвалась с кровати, её тело напряглось, как тетива. — Ты хочешь знать, что я чувствую, да?! — её крик оглушил меня. — Мне БОЛЬНО! Меня рвёт на куски изнутри! По мне бьют раскалёнными докрасна цепями, которые впиваются в плоть! Вот что я чувствую, блять! Что ты ещё хочешь от меня услышать?! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! Её слова ударили меня с такой силой, словно это было заклятие. По мне прошел разряд электричества, парализующий и болезненный. — Хорошо... — я медленно поднялся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Поговорим позже. Я не буду давить. Но, Софи... такое в одиночку не переживают. Я... приду позже. Я уже сделал несколько шагов к двери, спиной к ней, не в силах смотреть на её искажённое болью и гневом лицо. — Нет. Это слово, тихое, но абсолютно чёткое, заставило меня замереть на месте. Я не обернулся, лишь вскинул брови от удивления и обиды. — Понял тебя, — смог выдавить я, и в этих двух словах был весь мой сломленный мир. И снова — оглушительный, полный окончательности хлопок двери. Но то, что добило меня окончательно, был не он. То, что вогнало последний гвоздь в крышку моего гроба, были знакомые щелчки и свист магии — звук накладываемых заклятий Оглушения. А следом — более мощные, гулкие вибрации заклятий, наглухо запечатывающих дверь. Она не просто выгнала меня. Она отгородилась от меня магической стеной. И в тот момент эта стена казалась выше и неприступнее, чем все стены Малфой-мэнора, вместе взятые.