Да, она изменила мою жизнь.

Pov: Софи.

Алкоголь — прекрасное средство, чтобы забыться. Он создаёт иллюзию защиты, возводя хрупкую стеклянную стену между тобой и суровой, жестокой, разрушительной реальностью. Он не решает проблем, нет. Он просто заставляет их на время потерять чёткие очертания, раствориться в густом тумане беспамятства. Сейчас ужасно горькая жидкость течёт по моему горлу, обжигая его изнутри, а затем растекается по венам, затрагивая каждый сантиметр, каждую клеточку моего измученного организма. После трёх жадных глотков я судорожно выдыхаю, пытаясь прогнать эту горечь, но понимаю — душевная рана, ноющая где-то глубоко внутри, терзает меня неизмеримо сильнее любого физического дискомфорта. Где-то в области солнечного сплетения засел тугой, неподдающийся ком отчаяния и вины. Он не ослабевает, не рассасывается. Он просто есть, холодный и тяжёлый, напоминая о каждом неправильном решении, о каждой ошибке. Я сползаю на пол, упираясь спиной в жесткий бортик кровати, и поднимаю взгляд на своё отражение в большом зеркале напротив. То, что я вижу, заставляет сжаться моё сердце. Красный, распухший от слёз нос. Глаза, воспалённые и пустые. Следы пыли, грязи и засохших слёз на шее, щеке и лбу. Растрёпанные, слипшиеся волосы, в которых кое-где проглядывают тёмные пятна запёкшейся крови… Мерлин… В кого же я превратилась? Я вглядываюсь в девушку в отражении и совсем не узнаю её. Это не я. Это какая-то измождённая, сломленная тень той самоуверенной слизеринки, которая когда-то считала, что может всё контролировать. Признаюсь, я думала о побеге. Долго и отчаянно. Сбежать наконец из этого проклятого поместья, найти Гарри и присоединиться к поискам крестражей. Звучит благородно и правильно, не так ли? Но мысль о тех, кого я оставлю здесь, приковывает меня сильнее любых цепей. Драко. Мама. Кас. Пэнси. Блэйз. Если меня не станет, гнев Волан-Де-Морта обрушится на них, и некому будет их защитить. Я уже не могу быть эгоисткой. И я просто поняла, что устала. Устала бегать. Сначала сбежала из Хогвартса, теперь мысленно убегаю от Драко, от родных, от самой себя. Я даже не помню, когда в последний раз говорила по душам с Пэнс, а Блэйза вижу только в те моменты, когда мне нужна очередная бутылка, чтобы заглушить боль. Мне ужасно, до тошноты стыдно. Я в очередной раз убегаю от реальности, полностью погружаясь в алкогольное забытьё, в это временное, обманчивое спокойствие. Я пытаюсь заглушить тяжесть своих мыслей очередным глотком огневиски. С каждым жадным глотком я ощущаю, как физическое напряжение начинает ослабевать, а вместе с ним притупляется и острота душевной боли, мучившей меня весь этот бесконечный вечер. Мне больше не страшно. Я теряюсь в состоянии странной, неестественной эйфории, уставившись в одну точку на стене и по-дурацки улыбаясь чему-то своему. Но эта ухмылка постепенно перетекает в какой-то истерический, сдавленный смех, который тут же сменяется новым потоком беззвучных слёз. Всё это время я пыталась убежать от всех, но так и не поняла простой истины — я хочу убежать от самой себя. А это, увы, невозможно в принципе. Зачем я отталкиваю Драко? Чего я боюсь? Что он увидит во мне эту слабую, сломленную версию меня и разочаруется? Почему я не подпускаю к себе семью и друзей? Потому что их забота и участие напоминают мне о том, какой я должна быть, и о том, какой я стала на самом деле. Мои плечи предательски вздрагивают. Я снова смотрю в зеркало, и меня охватывает волна такого острого отвращения к самой себе, что подкатывает тошнота. Слёзы продолжают литься ручьями, а от перенапряжения и повышенного давления из носа резко хлынула кровь, закапав на светлый воротник моей блузки и оставляя на ней багровые, укоряющие пятна. В последнее время это стало нормой. Теперь за каждое задание, которое даёт мне Волан-Де-Морт, за каждое проявление неповиновения, за каждую кроху информации, которую я утаиваю, я плачу такую цену. И, если подумать, мне ещё повезло. Цена могла бы быть куда выше. — Какая же ты слабая! — я кричу своему отражению, и мой голос звучит хрипло и незнакомо. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Я снова подношу бутылку к губам и с видимым облегчением залпом выпиваю остатки тёмной, обжигающей жидкости. Бутылка пуста. Словно в трансе, я с силой, задержав последний глоток во рту, швыряю пустую ёмкость прямо в своё отражение. Зеркало с оглушительным треском разлетается на тысячи осколков, разбрасывая по комнате осколки и моё искажённое изображение. Резкий, визжащий звук бьющегося стекла эхом отдаётся в моей голове, сливаясь с пульсирующей болью в висках. Когда я, шатаясь, принимаю внутрь последние капли обжигающей жидкости из другой, припрятанной бутылки, мне кажется, что остаточная боль от заклятий — пронизывающий холод «Круциатуса», жгучие полосы «Невидимого хлыста», сковывающий удар «Баубиллиуса» — понемногу отступает, уступая место алкогольному онемению. Шатаясь из стороны в сторону, едва перебирая ногами, я бреду в сторону ванной комнаты. Тошнота от выпитого подступает к горлу едким комом. Я не замечаю, как, всё ещё в одежде, захожу в душевую кабину. Пьяная, промокшая и до жути жалкая, я стою под струями воды, обнимая последнюю бутылку, как утопающий хватается за соломинку. Даже здесь, под шум воды, я не чувствую себя в безопасности. В этом проклятом поместье это попросту невозможно. Стоя под струями почти обжигающе горячей воды, я надеюсь, что напряжение и стресс наконец смоются, но в моём случае всё становится только хуже. Негативные эмоции, копившиеся не днями, а неделями и месяцами, не уходят. Они въелись в кожу, впитались в кости. Я медленно, с трудом координируя движения, начинаю стягивать с себя грязную, местами порванную в сегодняшней схватке одежду, почти не меняя положения. Осознание, что нужно смыть с себя весь этот ужас, всю грязь и боль, давит на меня с невероятной силой, заставляя на мгновение протрезветь от отчаяния. — Всё пройдёт, правда, — начинаю я уговаривать себя, и мой голос звучит слабо и неубедительно даже для моих собственных ушей. — Мне станет лучше. Не будет так больно… — каждый такой приступ отчаяния начинается с этой бессмысленной мантры. — Не будет… Время должно лечить… Должно, чёрт возьми! Из-за огромной дозы выпитого я наконец позволяю себе выпустить наружу все эмоции, зная, что заклятия Оглушения не дадут никому услышать мои рыдания. Я сползаю по скользкой стенке душевой кабины и сажусь на холодный кафель, поджав ноги и уткнувшись заплаканным лицом в колени. Дикий, душераздирающий крик вырывается из моей груди и теряется в шуме воды. Пальцы я запускаю в мокрые волосы и в следующую секунду с силой дёргаю их, пытаясь физической болью заглушить душевную. Наверное, было больно, но я уже ничего не чувствовала. Ком в груди, оставшийся после ссоры с Драко, был сильнее любой другой боли. Сильнее заклятий, сильнее алкогольного отравления, сильнее самого себя. Милый, прости меня… Если ты узнаешь, что я уже почти месяц заглушаю свою боль алкоголем, ты посмотришь на меня с таким разочарованием… Сейчас мне просто нужно это пережить. Я не хочу падать в твоих глазах. Мне казалось, что так было надо. Мне ужасно стыдно перед тобой. Я слышала всё. В тот момент, когда Волан-Де-Морт запер нас с Цисси в том кабинете. Я слышала, как твои заклятия отражались от двери, как ты бил в неё кулаками, как кричал мое имя, пытаясь прорваться внутрь. Вся твоя боль, всё твое отчаяние за меня навсегда врезались в мою память и не могут уйти. Ты делал то, на что не осмелился бы ни один другой Пожиратель, ни один из тех, кто пресмыкается перед этим чудовищем. Прости меня за то, что я сейчас делаю. Прости за мою слабость.

Pov: Драко.

Мне снится сон. Я гуляю по невероятно красивому, ухоженному парку, окружённому экзотическими цветами и пением невидимых птиц. Здесь светло, чисто и безмятежно. Меня наполняет странное, давно забытое чувство покоя. Приятный, тёплый ветерок ласкает лицо, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, создают на песчаной тропинке причудливую игру света и теней. Неожиданно я замечаю вдалеке одинокую фигуру. Девушку с тёмными волосами. Она кажется мне до боли знакомой, но моё спящее сознание отказывается выдать её имя. По мере моего приближения тревога начинает подкрадываться к сердцу. Девушка выглядит бледной, почти прозрачной, и невероятно истощённой. Её поза выражает полную безнадёжность, а глаза, когда я наконец различаю их цвет — те самые, незабываемые голубые озёра — полны такой бездонной грусти и потерянности, что у меня перехватывает дыхание. Она смотрит куда-то вдаль, словно сквозь меня. Мои слова, моё присутствие не достигают её. Она находится в каком-то своём, отдельном измерении страдания. Внезапно в парке начинает стремительно темнеть, как будто кто-то поворачивает ручку диммера, гася солнце. Тишину разрывает жутковатое, похожее на заупокойное, песнопение. Девушка в белом, воздушном платье, которое теперь кажется ей саваном, медленно опускается на колени. Я замечаю, что она босая, а её бледные ступни испачканы землёй. Из уголка её губ стекает тонкая, алая струйка крови, ярким пятном выделяющаяся на фоне мрамора её кожи. Я чувствую, как моё сердце сжимается в ледяной тисках предчувствия, и понимаю — она умирает. Прямо здесь, у моих ног. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, обнять, удержать, но её образ начинает мерцать, становится полупрозрачным. Она медленно растворяется в воздухе, как мираж, оставляя после себя лишь горькое эхо былого счастья и леденящий душу холод. В это же мгновение и парк начинает распадаться на частицы, и я оказываюсь в знакомом до тошноты кабинете моего отца. Сердце бешено колотится. Я опускаю взгляд на пол. И вижу её. Ту самую девушку. И теперь моя память пронзительно ясно выдаёт мне её имя, её суть, всё, что она для меня значит. Я вспоминаю, что люблю её. Больше жизни. — Сонь? — мой голос дрожит, я снова пытаюсь достучаться. — Солнышко, посмотри на меня! Но её открытые, не моргающие глаза, остекленевшие и пустые, и её побледневшие губы, застывшие в неестественной, зловещей улыбке, говорят мне то, что я отчаянно не хочу признавать. Она мертва. Её голова безвольно поворачивается в мою сторону. — Нет-нет-нет-нет… — я бормочу, падая перед ней на колени и хватая её ледяные щёки в свои ладони. — Ты не можешь… ты не можешь так просто оставить меня… Но отсутствие пульса на её шее, холодная, восковая кожа кричат об обратном. — Я умерла, — её губы шевелятся, но голос звучит в моей голове, холодный и безжизненный. — Как же ты смог допустить это, Драко Малфой? Значит, ты совсем меня не любил. Та же бледная, зловещая улыбка застывает на её лице, и от неё меня бросает в ледяную дрожь. Моё тело парализовано страхом и осознанием необратимости случившегося. В последний миг её лицо окончательно расслабляется, рот приоткрывается, а глаза закатываются, уставившись в какую-то точку позади меня, в вечность. — Не уходи… Прошу тебя… — моя грудная клетка судорожно вздымается в такт бурной, всесокрушающей душевной боли. — Пожалуйста… вернись… Я просыпаюсь от собственного стона. Ощущение всепоглощающей грусти и животного страха сдавливает горло. Всё тело покрыто липким, холодным потом, сердце выскакивает из груди. Резко садясь на кровати, я с облегчением отмечаю, что вторая её половина пуста — лишь легкая помятость на подушке напоминает о том, что она недавно была здесь. Я схватываюсь за голову, пытаясь восстановить сбившееся, прерывистое дыхание. Горло ноет так, словно я действительно кричал во сне. — Это всего лишь сон… Она жива… Она просто закрылась в своей комнате, — пытаюсь убедить себя, но простых слов недостаточно. — Твою мать! Не раздумывая, я натягиваю первые попавшиеся пижамные штаны и выскакиваю в тёмный, безмолвный коридор. Направляясь к её комнате, я натыкаюсь на фигуру, выходящую из тени бокового коридора. Блэйз. В его руке — знакомый темный стеклянный сосуд, от которого веет сладковато-горьким запахом крепкого алкоголя. Наше молчаливое столкновение длится доли секунды, но я успеваю увидеть его напряженное, виноватое выражение лица и то, откуда он вышел — из комнаты Софи. Всё сложилось в одну ужасную, ясную картину. «Пусть с тобой всё будет в порядке… Пусть это всего лишь кошмар…» Адреналин и ярость вспыхнули во мне ярче любого заклятия. Я не помню, как очутился перед ним. Моя рука впилась в ворот его футболки, с силой прижимая его к стене. Склянка выпала из его пальцев, но, к счастью, не разбилась, покатившись по полу с глухим стуком. — Ты. Это ты. Ты её этим потчуешь?! — мой голос был низким, хриплым от ярости и недосыпа. — Ты видел, в каком она состоянии?! И вместо того, чтобы остановить это, ты подкармливаешь её зависимость?! Блэйз не сопротивлялся. Он не пытался вырваться. Его тёмные глаза, полные той же усталости и отчаяния, что и у меня, спокойно смотрели на меня. — А ты мне предлагаешь смотреть на это, ничего не делая, Малфой? — его голос прозвучал удивительно тихо и устало. — Она моя подруга. И если ей это сейчас необходимо, чтобы просто пережить ночь… я не в силах ей отказать. Ты думаешь, мне легче? Видеть, как она разваливается на части? Его слова, такие спокойные и обречённые, обожгли меня сильнее, чем крик. Они не оправдывали, они констатировали жуткую правду. Моя хватка ослабла. Я отшатнулся, чувствуя, как ярость сменяется тем же гнетущим бессилием, от которого я только что бежал. — Она… она просила? — выдавил я, уже почти зная ответ. Блэйз разгладил футболку около шеи, его взгляд упал на темный сосуд на полу. — Я знаю, что это неправильно. Но видеть её в такой агонии… когда она дрожит и не может дышать от паники и боли… Это хуже. Мы стояли друг напротив друга в темноте коридора — два беспомощных сторожа у края пропасти, в которую падала та, что была дорога нам обоим. Я не нашёл, что сказать. Обвинять его было лицемерием. Я ведь тоже ничего не мог сделать. Я просто… не видел. — Убери эту дрянь, — прошипел я, разворачиваясь и оставляя его стоять со своим грузом вины и бутылкой. Моя цель была теперь ясна как никогда. — Софи! Открой! В ответ — лишь гробовая тишина, которая заставляет моё сердце сжиматься с новой силой. — Открой мне сейчас же, или я вышибу эту дверь! — мне плевать, что я кричу среди ночи, нарушая сон всего поместья. Мне плевать на всё, кроме одного — убедиться, что она жива. Плевать уже на это. И вот, спустя мучительную вечность, дверь со скрипом приоткрывается. На пороге стоит она. Софи. Тыльной стороной ладони она потирает заспанные глаза и смотрит на меня с лёгким недоумением, но не произносит ни слова. — С тобой всё в порядке? — выдыхаю я, запыхавшись от бега и адреналина. Но когда она отступает на шаг назад, и свет из коридора падает на неё полнее, у меня перехватывает дыхание. Я ужасаюсь. Её глаза, обычно такие яркие и живые, теперь наполнены глубокой, копившейся неделями усталостью. Но самое страшное — это тени на её лице, которые оказываются не тенями. Под приспущенным воротником её пижамной рубашки, на её плечах, на ключицах, и в нескольких местах на лице — над бровью, под правым глазом, в уголке губ — проступают синюшные, желтеющие по краям пятна. Немые, укоряющие свидетели той боли и страдания, которые она так старательно пыталась скрыть за маской дерзости и отстранённости. Она, немного пошатываясь, с какой-то виноватой, вымученной улыбкой делает шаг вперёд и падает мне в объятия, пряча лицо у меня на груди. Я, почти не дыша, легонько прикасаюсь кончиками пальцев к одному из синяков на её плече, с ужасом представляя момент его появления. — Он… он избил тебя? — мой шёпот едва слышен, но в нём — вся моя нарастающая ярость и бессилие. Эти синяки — не просто следы на коже. Это метафора всех тех внутренних ран, сражений и демонов, которые она носит в себе. Они кричат о том, что под этой кожей скрывается девушка, переживающая невыносимую боль, которую она не позволяет себе показать. — Драко, я просто хочу забыть… Давай не будем об этом… — её голос слаб и прерывист. Она не успевает договорить. Я обхватываю её хрупкие плечи и прижимаю к себе так сильно, словно пытаюсь впитать её в себя, спрятать от всего мира, заслонить своим телом от любой возможной угрозы. — Скажи мне, что ты жива, — я произношу это тихо, но с непоколебимой серьёзностью, глядя ей прямо в глаза. — Просто скажи. Мне нужно это услышать от тебя. Софи с лёгким недоумением сводит брови, но, увидев выражение моего лица, послушно кивает. — Я жива, Драко, — она говорит это тихо, но чётко. Эти слова, такие простые и такие жизненно важные, отражаются в моём сознании эхом облегчения. По моей коже бегут мурашки, и на моё лицо против воли наплывает широкая, почти истерическая улыбка облегчения. Получив то, за чем пришёл, я немного отстраняюсь, чтобы перевести дух, и бегло оглядываю комнату. — У тебя, на удивление, свежо. Окно открыто? — мой взгляд задерживается на тёмном прямоугольнике окна. — Никогда не понимал, как ты не болеешь от этих сквозняков. Софи с какой-то виноватой покорностью опускает глаза. — Слушай… я хочу извиниться за сегодня, — она говорит, переплетая пальцы. — Мне… мне правда нужно было побыть одной. Чтобы прийти в себя. Я медленно подхожу к ней, и в тот миг, когда наши губы встречаются, весь окружающий мир — поместье, война, страх — всё теряет значение. Её руки осторожно скользят по моей оголённой спине, обвивая талию. Лёгкий, прерывистый выдох смешивается с нашим дыханием, когда мы растворяемся в этом поцелуе. Мои ладони плотно обхватывают её талию, прижимая ближе, стирая любое расстояние между нами. Кажется, будто возникает невидимая, но непреодолимая связь, пульсирующая между нами. Пульс учащается, бешено стучит в висках, и каждый мой жадный вдох наполняется её знакомым, таким родным и желанным ароматом. — Останься со мной, — вдруг, оторвавшись, чтобы перевести дух, умоляюще просит она. — Пожалуйста… только сегодня. Когда мы наконец разъединяемся, её взгляд сияет таким неприкрытым, чистым чувством, словно она заново открыла для себя какое-то забытое волшебство, способное перевернуть весь её мир. И в этот самый момент, словно гром среди ясного неба, за окном возникает резкая, ослепительная вспышка. Яркий, почти белый свет, озаривший ночное небо, на мгновение заливает всю округу, будто гигантская световая волна. На долю секунды всё вокруг — массивные деревья, ограда, само поместье — замирает, пленённое этим неестественным, призрачным сиянием. Тени резко и удлинённо легли на землю, создавая сюрреалистичную картину. Так же внезапно, как и появилась, вспышка растворяется в ночи, не оставив после себя ничего, кроме чуть колышущихся от внезапного порыва ветра ветвей деревьев. — Что это было? — невольно задаю я вопрос, подходя ближе к окну и вглядываясь в непроглядную тьму. — Очень… странно, — задумчиво, всё ещё находясь в моих объятиях, отвечает Софи, её взгляд тоже прикован к окну. Теперь улицу снова плотно обволакивает мрак ночи, словно ничего и не происходило. Словно ничто не нарушало её тревожного сна, за исключением остаточного изображения на сетчатке и смутного, тревожного чувства, оставшегося после этой загадочной и зловещей вспышки.