Да, она изменила мою жизнь.

«Подсудимые оправданы» ещё висело в воздухе, когда Блэйз Забини, будто сорвавшись с пружины, первым пришёл в движение. Вся его напускная холодность растаяла, уступив место невероятному, почти детскому облегчению. Его лицо озарила широкая, сияющая улыбка, какой у него не было много лет. Он смеялся, а Пэнси, потирая заломленные наручниками запястья, смотрела на них со слабой, но искренней улыбкой. Драко стоял чуть поодаль, его взгляд был полон тихой, глубокой благодарности. И тогда вперёд шагнул Гарри Поттер. Он подошёл к Софи, и в его зелёных глазах не было празднования победы — лишь понимание и тихая грусть. Он молча протянул ей на ладони небольшой, ничем не примечательный чёрный камень. — Попрощайся с ними, — тихо сказал Гарри. — Я взял его... для тебя. Думал, тебе нужно. Тишина заброшенного служебного коридора Министерства была оглушительной после гвалта зала суда. Софи прислонилась спиной к холодной каменной стене, её пальцы сжимали Воскрешающий Камень так, что кости белели. Она сделала глубокий вдох и трижды повернула камень в ладони. Воздух перед ней сгустился, заструился серебристым туманом. И из него возникли они.

Отец.

Таким, каким она помнила его до войны — с добрыми морщинками у глаз, с усталой, но любящей улыбкой.

Теодор Нотт.

Бледный, с призрачным отблеском в глазах, но с тем самым ясным, пронзительным взглядом, который видел её насквозь. Слёзы снова подступили к горлу Софи, но на этот раз они были смешаны с горьким облегчением. — Папа... — её голос сорвался. — Война... война закончилась. Мы победили. Тёмный Лорд мёртв. Отец смотрел на неё с безграничной нежностью и гордостью. — Это... это всё ты, солнышко? — его голос звучал как отголосок, доносящийся сквозь толщу воды. — Нет... нет, не только. Но... мы сделали это, — Она сглотнула ком в горле. — Мне так тебя не хватает. Каждый день. Мне не хватает твоих советов, твоего смеха... Она не сдержалась и расплакалась, тихими, сдавленными рыданиями, которые долго копились внутри. — Ты была самой сильной, — прошептал её отец, и его призрачная рука потянулась, словно желая коснуться её щеки, но прошла сквозь дымку. — Моей самой лучшей, самой храброй девочкой. Я всегда тобой гордился. И сейчас горжусь. — Он прав, — тихо сказал Теодор. Его призрачный взгляд был полон той самой тихой любви, что он унёс с собой. — Ты всегда была для нас светом, Софи. Даже в самые тёмные времена. Софи вытерла слёзы тыльной стороной ладони, её взгляд упал на камень в её руке. В её глазах вспыхнула дикая, отчаянная надежда. — А... а если... — она сжала камень. — Мы можем... мы можем попробовать? Вернуть вас? С этим камнем... раз уж он может показать вас... Но её отец мягко, но твёрдо покачал головой. Его лицо стало серьёзным. — Нет, дочка. Нельзя. — Мы принадлежим другому миру теперь, — поддержал его Теодор. Его голос был спокоен, но окончателен. — Наш путь закончен. Нам нет места среди живых. Это... против природы. И это принесёт только боль. Тебе и другим. — Но... — попыталась возразить Софи, но её отец перебил её. — Ты должна отпустить нас, солнышко. Ради себя. И ради нас. Пока этот камень существует, он будет манить тебя, не давать двигаться вперёз. Ты должна уничтожить его. Софи смотрела на них, и сердце её разрывалось на части. Она знала, что они правы. Знать это и принять — были разными вещами. — Я... я буду скучать по вам, — выдохнула она, и слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были слёзы прощания, а не отчаяния. — По вам обоим. Каждый день. — И мы по тебе, — улыбнулся её отец, и его образ начал мерцать. — Прощайте же, — с трудом выдавила она. Они улыбнулись ей в последний раз — один с безграничной отцовской любовью, другой — с тихой, вечной преданностью. И их образы растворились в серебристом тумане, который рассеялся, не оставив и следа. Софи осталась одна. С тёплым камнем в руке и ледяной пустотой внутри. Она знала, что должна сделать. Это было правильно. Но как же было больно. Она разжала пальцы и посмотрела на тёмный камень, последнюю нить, связывавшую её с ними. Потом, собрав всю свою волю, она швырнула его на каменный пол изо всех сил. Раздался сухой, хрустальный щелчок. Камень раскололся на две идеальные половинки, магическое сияние в его глубине угасло навсегда. Ничто больше не связывало её с миром мёртвых. Только память. И это было и самым большим облегчением, и самой страшной болью.

***

Софи сидела одна в пустом коридоре, ее плечи тихо вздрагивали. Боль никуда не ушла. Пустота осталась. Но теперь в ней появилась какая-то странная, горькая завершенность. Она сказала им все, что хотела. Она попрощалась. Софи медленно подняла голову и вытерла слезы. Где-то там ее ждали живые — ее друзья, ее будущее. Она встала, оставив камень на полу, и сделала шаг вперед — от теней прошлого к свету нового дня. Софи вышла из полумрака коридора обратно в освещённый зал суда. Первое, что она увидела, — это троих своих друзей. Блэйз, всё ещё не могущий сдержать улыбки, о чём-то оживлённо говорил Пэнси, которая, в свою очередь, с облегчением поправляла своё платье, будто сбрасывая с него невидимую тяжесть Азкабана. Драко стоял чуть дальше, его взгляд, полный тихой благодарности, был прикован к ней. И в этот миг острота произошедшего накрыла её с новой силой. Да, они были здесь. Они были свободны. Они дышали, улыбались, жили.

Но Теодора среди них не было.

И её отца не было.

И стольких других — учеников, мракоборцев, тех, чьи имена она не знала, но чьи жизни были перемолоты войной. Слёзы, которые она едва сдерживала в одиночестве, снова хлынули из её глаз, тихие и беззвучные. Она закрыла лицо руками, её плечи содрогнулись. Это были слёзы не просто горя, а целой вселенной потерь, которые никогда уже не восполнить. Она услышала шаги. Кто-то осторожно подошёл к ней. Это был Драко. Он не говорил ничего. Не произносил пустых утешений. Он просто мягко обнял её за плечи и притянул к себе, давая ей возможность уткнуться лицом в ткань его мантии. Софи не сопротивлялась. Она позволила себе эту слабость, вцепившись пальцами в его спину, словно боясь, что и он вот-вот исчезнет, растворится, как те двое других. Она плакала о всех них. О тех, кого забрала война. И о тех, кого она едва не забрала сегодня. Драко молча гладил её по волосам, крепко держа. Он понимал. Он тоже всё потерял. И в этом молчаливом объятии двух людей, выжженных войной дотла, было больше понимания и поддержки, чем в тысячах громких слов. Они стояли так — островок боли и надежды среди празднования, — и в этом была их общая, горькая победа.

***

Хогвартс стал иным. Замок стоял, отстроенный за лето магией и упорством, но шрамы были видны повсюду: новый камень в стенах отличался от старого более светлым оттенком, в Большом зале на полу выложили мемориальную плиту с именами погибших, а в Запретном лесу до сих пор виднелись участки выжженной земли. Возвращение было добровольным — для тех, кто хотел и мог доучиться. Среди таких оказались и они. Софи Баскервиль теперь носила не мантию Слизерина, а простые тёмные одежды. Её выбрали старостой — не по факультетам, а общего, нового, «восьмого» курса. Она помогала профессорам, особенно первокурсникам, которые с опаской смотрели на тёмные коридоры. По ночам её всё ещё мучили кошмары, но теперь, проснувшись, она могла пойти в гостиную и увидеть там не призраков прошлого, а спящих друзей. Драко Малфой вернулся другим. Он больше не выпячивал свою фамилию, не собирал вокруг себя свиту. Он стал тихим, замкнутым. Большую часть времени проводил в библиотеке или на занятиях, а свободные часы — с Софи. Их часто видели вместе: молча сидящими у Чёрного озера или просто идущими по коридорам. Между ними не было страсти — лишь глубокое, уставшее понимание. Он носил чёрную повязку на рукаве в память о матери, и никто не смел говорить об этом. Пэнси Паркинсон и Блэйз Забини держались вместе. Пэнси теперь была просто спокойной. Она много времени проводила в оранжерее, ухаживая за растениями. Блэйз, всегда расчётливый, теперь словно искал в жизни что-то, что нельзя было измерить выгодой. Он записался в команду по квиддичу, но играл без былого азарта, словно делал это просто для того, чтобы чувствовать движение ветра. Их пятеро — Софи, Драко, Пэнси, Блэйз и Теодор, незримо присутствовавший в их памяти, — стали своим, маленьким миром внутри Хогвартса. Они не стремились ни к чему, кроме как пережить этот год. Они сидели за отдельным столом в Большом зале, не принадлежа ни к одному факультету, и это было символом нового времени. Учёба давалась им по-разному. Кто-то, как Софи, погружался в неё с головой, пытаясь найти в знаниях спасение от воспоминаний. Кто-то, как Драко, просто механически выполнял задания, будто отрабатывая долг. Но они держались вместе. Когда у Пэнси снова начинали дрожать руки при виде тёмного угла в коридоре, Блэйз молча брал её за руку. Когда Драко надолго замолкал, уставившись в окно, Софи садилась рядом, не требуя разговора. Они были сломлены, но не окончательно. И в этом разрушенном и заново отстроенном Хогвартсе они по крупицам собирали себя заново — не такими, какими были, а какими смогли стать. Их восьмой год был не о магии, а о том, как жить после того, как магия оказалась бессильна перед ужасом. И они учились. День за днём.

***

Ссоры Драко и Софи на восьмом году обучения были тихими и разрушительными, как яд, просачивающийся в трещины. Они не кричали, не бросались вещами — их раны были слишком глубоки для такой открытой войны. Всё начиналось с невысказанного: Софи пыталась жить дальше, организовывая мемориалы и помогая другим, а Драко видел в этом лицемерие. — Ты играешь в героиню? — бросал он холодно, наблюдая, как она раздаёт памятные значки. Она пыталась вложить смысл в смерть, а он отвергал саму эту возможность: — Смерть не имеет смысла, Софи. Она просто есть. Его гнев вспыхивал от её кажущейся нормальности — от улыбок, шуток с Забини, планов на будущее. Когда она заговорила о поступлении в Министерство, он отрезал: — Ты хочешь служить системе, которая чуть не уничтожила нас? А когда она возразила, что хочет всё изменить, он язвительно парировал: — Наивно. Ты всё ещё та девочка, что верила в договорённости с Волан-Де-Мортом. Между ними висели молчаливые упрёки: он носил свою старую палочку, словно цепляясь за прошлое, а она — ожерелье Теодора, словно храня память, которая стала между ними стеной. Всё рухнуло в пустом классе зельеварения. Застав его перед доской Снэгга, она попыталась заговорить, но он, не оборачиваясь, бросил: — Уходи, Софи. Когда же она настаивала, он повернулся, и в его глазах была всё та же азкабанская пустота: — Что «мы»? Нас нет. Есть ты, что хочет идти вперёд, и я, что похоронен в прошлом. И ни один из нас не изменится. Они не ссорились в тот день. Они просто перестали искать друг друга.

***

Драко не жил в своей старой комнате в подземельях Слизерина. После войны ему, как и другим вернувшимся восьмикурсникам, выделили небольшую личную комнату в одной из отремонтированных башен. Комната, которую он какое-то время делил с Софи, теперь была его личным адом. Воздух был спёртым и пахнет дешёвым огненным виски. На полу валялись осколки хрустальной вазы — подарка Нарциссы, которую он когда-то с гордостью поставил на камин. Стол был перевёрнут, книги сметены на пол. Он сидел посреди этого хаоса, обхватив голову руками, его пальцы впивались в светлые волосы. В горле стоял ком, сдавливающий дыхание, а в груди пылала пустота, которую не могло заполнить ничто. — Её нет. Её больше нет, — эта мысль, тупая и безжалостная, стучала в висках снова и снова. Он вспомнил, как она поправляла ему воротник перед началом учебного года. Её лёгкие духи, её тихий голос... А потом — зелёный свет и её пустой взгляд. — Чёрт! — он с рыком вскочил и с силой швырнул стоявшую на полу бутылку в стену. Стекло разлетелось брызгами, а по стене растеклось липкое алое пятно, похожее на кровь. И в этот момент дверь скрипнула и открылась. На пороге стояла Софи. Она собиралась забрать последние свои вещи — пару книг и свитер, оставленные в шкафу. Она замерла, окидывая взглядом разруху, его растрёпанный вид, пустую бутылку и её осколки. И его лицо — искажённое болью, гневом и беспомощностью. Он не ожидал её. Никого. Он думал, что будет разрушать всё в одиночестве, пока боль не притупится. Но её появление стало последней каплей. Драко Малфой, который всегда держался с ледяным высокомерием, который хоронил все чувства за маской презрения, вдруг издал сдавленный, надрывный звук. Его лицо исказилось гримасой настоящего, неприкрытого страдания. Слёзы, которые он так яростно сдерживал все эти месяцы, хлынули потоком, смешиваясь с пылью и потом на его щеках. — Её больше нет, — вырвалось у него хрипло, прежде чем он смог остановить себя. Он смотрел на Софи, не видя её, видя только пустоту. — Она умерла, а он... отец... ему всё равно. Он сломался. Он просто сидит в том пустом доме и смотрит в стену. А я... я... Он не смог продолжать. Его тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Драко не пытался скрыть слёзы, не отворачивался. Он просто стоял посреди разгромленной комнаты, плача как ребёнок, потерявший всё, сжимая кулаки в бессильной ярости от собственного горя и от того, что мир продолжает существовать, когда его мира больше не существует. Софи не сказала ни слова. Она медленно закрыла за собой дверь, отсекая комнату от внешнего мира, и сделала шаг вперёд, через осколки и хаос. Софи не бросилась к нему. Она медленно, почти бесшумно, преодолела расстояние, отделявшее её от этого сломленного человека, стоящего посреди руин его собственного горя. Она присела на одно колено перед ним, и её руки мягко, без резких движений, поднялись, чтобы обнять его голову. — Я вижу твоё горе. Ты не один с этим. И в тишине, нарушаемой лишь его прерывистыми рыданиями, была страшная, исцеляющая правда. Драко не сопротивлялся. Его тело, напряжённое от ярости и боли, вдруг обмякло. Он сгорбился, уткнувшись лицом в мягкую ткань её свитера, и его рыдания стали ещё громче, ещё отчаяннее. Он вжался в неё, как тонущий, цепляющийся за единственную надежду на спасение. — Я знаю, — её голос прозвучал тихо и срывающиеся, когда она почувствовала, как его слёзы пропитывают ткань. — Я знаю, Драко... Мне её тоже так не хватает. И тогда слёзы потекли и из её глаз. Потому что Нарцисса Малфой была дорога и ей. Она вспомнила тот вечер в Малфой-мэноре, когда Беллатриса, заподозрив неладное, устроила ей допрос с пристрастием. Она уже чувствовала на себе холодное прикосновение палочки, как вдруг в комнату вошла Нарцисса. Хрупкая, бледная, но с невероятной твёрдостью во взгляде. — Оставь её, Белла, — сказала Нарцисса своим бархатным, властным голосом. — Она мой гость. И я не потерплю, чтобы с моими гостями обращались подобным образом в моём доме. И Беллатриса, скрипя зубами, отступила. В тот вечер Нарцисса спасла её от пыток, а может, и от смерти. И теперь её не было. — Она... она защитила меня, — сквозь собственные слёзы прошептала Софи, обнимая Драко ещё крепче, её пальцы впивались в его спину. — Однажды. Она была... такой сильной. И такой доброй, под всей этой маской... Софи обняла его. В этом объятии не было страсти, не было былой любви — лишь общая, всепоглощающая боль и понимание, что только так, держась друг за друга, они могут пережить эту потерю. Они плакали не только о Нарциссе, но и о всех, кого забрала война, и о той хрупкой надежде, что когда-то теплилась в стенах этого замка и которая теперь казалась такой далёкой.