Дьявол, которого ты знаешь

— …То есть, да, в конце концов, сирена оказалась фальшивым агентом ФБР, а не горячим доктором, что, учитывая предания, просто немного забавно. Иногда я до сих пор не могу поверить в то дерьмо, на которое мы с Дином в итоге выходим охотиться. — Выходи-ли. — Выходили охотиться. Извини. Люцифер пытается привить привычку использовать исключительно прошедшее время, когда Сэм говорит о том, что было раньше. Говорит, что это поможет ему адаптироваться. Сэм считает, что это полная хрень, и обычно не стесняется выражать это, все равно постоянно используя настоящее время, когда разговаривает сам с собой. Однако в последнее время он стал вести себя хорошо. Чем дольше они могут вести бесконфликтную беседу, тем дольше Люцифер остается. Люцифер не комментирует поправку: — Вы пропустили действительно захватывающие моменты. Монстры бродили по земле еще до рассвета, задолго до вас, ребята. Некоторые ангелы, самые авантюрные, охотились на них ради забавы. — А ты? — Однажды. Мы с Гейбом, возможно, по прихоти покончили с целым видом. Папа был в ярости, чего и следовало ожидать. Но они уже были в его списке на уничтожение. Так что нам все сошло с рук. Сэм обычно искренне увлечен этими разговорами, историями, которые он никогда бы не нашел в книгах или древних текстах. Это нечто намного превосходящее человеческие знания. И то, что у него оно есть, то, что он знает изнутри, что такое Небеса и их сверхъестественные хроники королевской семьи, вызывает у него бабочек. Также чрезвычайно интригующе наблюдать за поведением Люцифера, когда тот рассказывает о том, как складывались его отношения с братьями до падения. Или как в его словах о Габриэле всегда присутствует толика нескрываемой нежности. Все это звучит так типично. Нормально, по-домашнему, по-человечески. — Как они появились, эти монстры? — Эволюционировали в природе, так же, как и все остальное, что он не создал. Папа обычно позволял планете делать свое дело без вмешательства, если только какой-нибудь вид или два не доставляли слишком много проблем или не угрожали иерархическому отбору и его конечному плану исследования Земли людьми, тогда он приходил и нажимал кнопку перезагрузки всей системы, или запирал их в их собственных тюрьмах. — Как Бог относится к запиранию монстров, когда они становятся проблемой? Не разумнее ли, с точки зрения эффективности, покончить с проблемой раз и навсегда? И это, Сэм знает, тяжелый вопрос. Он сожалеет о нем в ту же секунду, как только тот срывается с его губ. Но Люцифера, кажется, это не беспокоит, даже когда становится совершенно очевидно, что все в мгновение стало личным. — Мне нравится думать, что у него бывают сентиментальные моменты. Губы Сэма изгибаются в небольшой задумчивой улыбке. Что-то в том, с какой готовностью Люцифер ответил на этот вопрос, родственно и душераздирающе. Это мгновенно напоминает ему о том, как Дин всегда бросался на защиту их отца, и его часто трудно проглатываемый подход к проявлению привязанности против любых обвинений в пренебрежении. И Сэм не в силах проанализировать свои чувства по поводу тех разговоров с дьяволом. У него было время, мучительно большее, чем он когда-либо считал необходимым, чтобы разобрать каждую эмоцию и каждую реакцию. Логически он понимает, что нет такого обстоятельства, в котором он должен сидеть в нескольких дюймах от Люцифера, оба на полу, прислонившись к стене (стулья все еще сломаны), и довольно дружелюбно обсуждать начало времен и их семейные неурядицы. Несмотря ни на что, он также логически понимает, что все, что происходит здесь, не имеет никакого отношения к миру живых там, наверху; война уже «выиграна», и его торжественная победа и жертва — это уже перевернутая страница, которая в конце концов будет забыта, а вечность — чертовски долго, и в своем роде это позволяет проявить некую снисходительность, когда найти взаимопонимание с врагом не является непреодолимой задачей. Это уже пятый визит Люцифера с момента первого «пожалуйста». Он всегда приходит, когда его вежливо зовут, и он всегда вовлечен и участлив, и он много говорит и много слушает, и он всегда уходит слишком рано. Это кульминация существования Сэма хотя бы потому, что это единственное событие в его жизни. Когда Люцифера нет в комнате, больше нет ничего. И Сэм знает, что в этом вопросе он загнан в угол. Его слишком человеческая потребность в общении, в поощрении, в том, чтобы его существо было подтверждено другим, истощена и изголодалась. Он борется с этим каждое мгновение каждого неопределенного дня в Аду. А потом он рушится под лишениями и сдается. И говорит себе, что это выживание. Люцифер шевелится в сидячем положении, и Сэм понимает, что ему пора уходить. Он никогда не просит его остаться. И Люцифер ни разу не намекнул и не показал, что у него есть такая же болезненная потребность, за все время их короткого общения. Если бы это было так, думает Сэм, он мог бы проглотить свою гордость и попросить. Но сейчас он предпочел бы взять то, что ему дали, и притвориться, что этого достаточно. — Сэм? — Да, тебе нужно идти. Увидимся позже. — Вообще-то, прежде чем я уйду… у меня для тебя плохие новости, приятель.

* * *

Сэм привык к плохим новостям; если вся его жизнь промелькнет перед глазами, что часто случается в последнее время, то это будет длинный продолжительный кадр, на котором сначала его отец, потом Дин, а затем друзья, знакомые, незнакомые люди сообщают ему одну плохую новость за другой, прерываясь в основном на заботу о последствиях этих плохих новостей. Так что ему не следовало бы так волноваться. Он не должен чувствовать тревогу, пронзающую его кожу, как булавки и иглы. Он вопросительно смотрит на Люцифера, и тот поворачивается и наклоняется так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Мне придется оставить тебя в темноте, пока я не вернусь, Сэмми. Нет, нет, нет… На лице Люцифера появилось выражение сочувствия. Это не извинение, вовсе нет, но и не сопереживание, скорее сострадательное объективное понимание тяжести того, что он только что ему сказал. И грудь Сэма сжимается, потому что он ищет, и ищет, и ищет любой признак того, что это какая-то садистская шутка, а совсем не то, что он только что услышал, и не находит. — Почему? Я не понимаю. Что я сделал? — Ты ничего не сделал. Я не наказываю тебя. — Тогда почему, Люцифер, я не… — Потому что мне нужно найти Михаила, а твое тело тяготит меня на тонну. Сэм дико смотрит на него, и он весь дрожит. Он сцепляет руки вместе, пытаясь сдержаться. У него не получается. — Найти Михаила в темноте? Ты можешь передвигаться в темноте? — Сам по себе, нелегко, но да. Внутри твоего тела? Никак. Сэм поднимается на ноги, потому что из-за паники ему чертовски мучительно оставаться на месте. Потому что ему нужно двигаться, нужно использовать ту свободу, которую, как ему сказали, у него отберут, и цепляться за нее. Потому что он до сих пор точно помнит, каково это — застыть на месте, крича изнутри. Он делает несколько шагов назад, а затем снова приближается к Люциферу, шевелит губами, чтобы что-то сказать, но в итоге вообще ничего не говорит. Он отворачивается и прячет лицо в ладонях, он бегает кругами, а в голове у него беспорядочный клубок нейронов, сгорающих в единении. Он не знает, что с собой делать. — Люцифер, послушай… Я… у нас есть вечность, так? Не делай этого. Не надо, потому что… потому что Михаил может сам найти тебя… потому что ты не должен, и я не думаю, что смогу, Люцифер. Я не могу. — Успокойся и говори яснее. Сэм пытается: — Хорошо, мм, я говорю тебе, я не думаю, что смогу пережить это. Ты знаешь, что я этого не переживу. Я говорю тебе, пожалуйста, Люцифер, не делай этого. — Ты переживешь это. Я не задержусь надолго. Не умоляй. Не умоляй. Перестань умолять. — Откуда ты знаешь? Откуда тебе знать, сколько времени понадобится, чтобы найти его? Как ты найдешь дорогу ко мне? А что, если ты не сможешь? А? Пожалуйста, пожалуйста… — Это произойдет, Сэмми. Сэм зажмуривает глаза, и навернувшиеся на них слезы горячим потоком текут по щекам. Он сильно прижимает подушечки всех десяти пальцев к теплым глазницам, стремясь удержать их. Он пытается дышать, но в горле комок, который не выходит проглотить, его тело становится бледным и холодным, и он рыдает, как ребенок. Не плачь. Не плачь. Перестань плакать. — Иди сюда. Люцифер говорит ему, и когда Сэм поворачивается, тот сидит на краю кровати и похлопывает по месту рядом с собой. Сэм идет. — Почему ты ищешь Михаила? — У меня есть свои причины. Садись. Сэм садится. И Люцифер осторожно наклоняется ближе, заключая раскрасневшееся и искаженное страданием лицо Сэма между двумя холодными ладонями. Он впервые касается его, исключая случайные прикосновения, и Сэм вздрагивает от этого контакта, но не двигается с места и не издает ни звука. — Сэмми, послушай меня. Эта клетка не предназначена для тебя. Твоя физическая форма, твое тело — чужеродный объект, который темнота не признает. Это чрезвычайно суровая среда; я понимаю это, и ты будешь страдать; мне жаль, но в конце концов, ты — твердая сущность с гравитационной силой. Ты понимаешь? — Да. — Это значит, что если я не забреду слишком далеко, то всегда смогу найти дорогу обратно к тебе. — А что, если нет, Люцифер? Что если ты, блядь, не сможешь? — Я найду. Ты доверяешь мне? — Нет. — Это нормально. Пусть это будет упражнением в доверии для нас обоих. И Сэм зол, он в охуенно красной ярости. И он напуган до безумия, и чувствует себя маленьким, брошенным и нуждающимся, и он не может думать ни о чем другом, кроме как о бесконечных мучениях и душераздирающем ужасе темноты, и о том, что, если Люцифер пожелает, его могут оставить гнить там до конца вечности. Люцифер отстраняется, убирая руки. Сэм глубоко вдыхает, слезы все еще свободно текут. Он прикусывает нижнюю губу и вытирает лицо тыльной стороной ладони. В груди пылает огонь, который не могут погасить никакие заверения. И он ненавидит это, ненавидит; это просто отвратительно, как сильно он нуждается, умоляет проклятого дьявола продолжать владеть им, потому что полностью и абсолютно зависит от него, чтобы выжить в борьбе с тиранической силой, которая может поглотить его в мгновение ока. Ирония тошнотворна. Это самая жестокая гребаная шутка, которую судьба сыграла с ним за всю его жизнь. — Сэм? — Да, Люцифер, хорошо. Я понял. У меня в любом случае нет права голоса, не так ли? — Нет. И хотя я в конечном счете предпочел бы отправить тебя туда с некоторым душевным спокойствием, чтобы сохранить твой рассудок и бодрость духа, это не главная причина нашего разговора. Сэм просто измотан, слишком измотан, чтобы думать, гадать или жаловаться. Он медленно кивает: — Какая главная? — Когда я вернусь за тобой, Сэмми, ты, скорее всего, будешь дезориентирован, растерян, немного не в себе. Тогда мне нужно, чтобы ты помнил одну вещь. Мне нужно, чтобы ты не забыл впустить меня обратно. Сказать «да». Ты понимаешь, Сэм? Сэм хихикает. Просто смотрит на него и смеется. Это звучит отчаянно и безумно, и это самый мрачный гребаный звук, который когда-либо выходил из его рта. Люцифер сначала смотрит на него с любопытством, а потом тоже улыбается. И Сэм думает, что пораженное принятие на его лице, должно быть, чертовски уморительно. Наступает момент общего признания, когда никому из них не нужно говорить об очевидном: оно лежит перед их глазами, и Сэм задается вопросом, неужели, несмотря на то, что он выиграл войну, он всегда будет терять себя снова и снова. — Я понимаю. — Хороший мальчик. Ты готов? Сэм не готов. И никогда не будет. И он воплощает собой чистый ужас, если таковой вообще когда-либо существовал. И в тот самый момент, когда Люцифер поднимает руку, чтобы вытащить его из комнаты в настоящий Ад, Сэм видит слабый отпечаток веселья на его лице, и он тянется вперед, судорожно пытаясь ухватиться за Люцифера, и на его лице появляется умоляющее паническое выражение, и его губы размыкаются, чтобы что-то крикнуть, и… Щелк.

* * *

Кажется, что прошла тысяча лет. Тысяча лет ужасной страшной боли, которая медленно разрушает его рассудок, сокрушает его самоощущение, его «я», его личность, его историю, все это. Он осознает каждую частичку себя, как она разбивается и распадается. Он осознает, что теряет слова, что целые языковые структуры исчезают из памяти. Он смотрит в темное ничто, пока образы близких тускнеют и угасают. Он пытается помнить имена, а те, что удается, повторяет про себя снова и снова. Но они продолжают ускользать. И он продолжает ускользать. Джон Мэри Джессика Бобби Эллен Джо Кастиэль Дин… Джон Мэри Бобби Кастиэль Дин… Джон Бобби Кас Дин… Бобби… Кас… Дин, Ди… И все же, каким-то образом, сквозь все это две идеи, понятия, убеждения проигрываются в голове по кругу. Они — строительные блоки его личности, и у него нет ничего, если не будет их. Даже когда отдельные слова ничего не значат, даже когда это звучит как загадка, которую он не может разгадать. Они остаются. Меня зовут Сэм Винчестер, и я в Аду. Люцифер вернется за мной, и я скажу «да». Он чувствует себя обожженным, ободранным заживо. Он всегда в холодном морозном огне. Его тело не перестает пытаться вырваться на свободу, и к этому невозможно приспособиться, невозможно терпеть. Это неумолимо, и его организм находится в состоянии перманентного шока. Он не может вспомнить, каково это — дышать, или что означают цвета, и был ли когда-нибудь звук, кроме звона в ушах. Он пытается, действительно пытается, выстоять, остаться на земле, держаться за основы и не отпускать их. Ему требуется вся сила воли и стойкость, чтобы сохранить смутное представление о мире, который существовал раньше, и мире, который существует сейчас, о том, почему он здесь и чего ждет. И это жалко, и страдания непостижимы. И он лучше сто раз медленно и мучительно умрет, чем пробудет здесь еще хоть минуту. А потом Люцифер все-таки приходит, как и обещал. Сэм не видит его, но слышит знакомый голос, плывущий по поврежденным закоулкам его мозга. Это шепот, и он звучит как спасение, и он говорит только: — Сэм. А он отвечает только: — Да.