Подземелье без драконов

      Появившаяся после короткого созвона по рации надежда на то, что их вызволят, уже не кружила голову — они так и не смогли сообщить координаты, а, значит, на их поиски потребуется какое-то время.       В целом, уже на следующий день все вернулось на тот же круг, что и до их размолвки. Уилл с вопросами не лез, но часто смотрел долго и внимательно, что Майк замечал краем глаза, куда бы он не пошел. Это было куда лучше, чем то отвратительное густое напряжение с оттенками злости, но все равно не давало расслабиться. Хотя, расслаблялся ли Майк по-настоящему хоть раз за последние лет пять?       Уилл кружил вокруг него, представляя собой идеальный образец деликатности: никакого давления, никаких вопросов, никаких лишних касаний. Майк чувствовал себя от этого чертовым центром мира, чем-то настолько хрупким и дорогим, что на его сохранность нужно тратить силы. Он соврал бы, если бы сказал, что не рад такому положению вещей.       Такое же слишком бережное отношение ужасно раздражало Уилла раньше, когда все вокруг, включая самого Майка, кудахтали над ним, слишком сильно за него переживая.       Майк не мог разделить его чувств, потому что сейчас он наслаждался. Кажется, впервые за все восемнадцать лет его существования кто-то был настолько внимателен к нему, настолько переживал о его самочувствии, настолько его понимал.       На самом деле, между ними глобально ничего не поменялось, что сбивало Майка с толку. Он считал, что внезапные признания в чувствах работают не так: они либо оборачивались полной катастрофой, оглушительным и разрушительным взрывом, сминающим в лепешку, либо возносили на вершину небес, оставляя там на облаке совершенного счастья. Они же с Уиллом просто продолжали быть.       Задавать вопросы Майк не торопился, потому что знал, что к нему их все равно будет больше, а отвечать, снова проваливаясь в оцепенение, или — куда хуже — в истерику, он пока не хотел.       То, что Уилл теперь знал, даже не всегда читалось в его взгляде, а все это бережное отношение на самом деле являлось ни чем иным, как его обычным поведением, помноженным на два, и это, к сожалению, по крупице питало надежду.       Майк помнил все сказанные накануне слова, и у него появилось время их обдумать. Уилл упоминал, что Векна показывал ему что-то похожее, но это ни разу не значило, что оно о Майке. Конечно, Уилл влюблялся раньше и, наверняка, безответно, а от того у чокнутого Крила было огромное поле для издевательств.       Только что значило его желание узнать о чувствах Майка раньше? Неужели когда-то существовал шанс на взаимность? Неужели он — вот он, Майкл Уилер — мог понравиться в романтическом или сексуальном смысле кому-то вроде Уилла? Даже если так было всего на неделю, на пару дней, в качестве беглого помутнения — Майку хотелось бы об этом знать.       Стоило задать все свои вопросы. Набраться смелости и заговорить. Уилл вчера доказал, что готов слушать без давления, но вставать на эту скользкую дорожку из надежды на принятие все равно было страшно — Майк чувствовал себя не умеющим ходить, слабым и глупым.       Его бросало в дрожь только от мысли о том, чтобы повторить написанное в десятках стихов между строк и в этом одном — в их начале.       Кусок не лез в горло весь день, а укладываясь спать, он почувствовал резкий голод, болью припечатывающий где-то ниже и левее солнечного сплетения. Урчание эхом отразилось от стен, и Майк неловко рассмеялся, не собираясь ничего с этим делать, но Уилл, уже закутанный в одеяло, тут же сел.       — Ты не ужинал, — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. — Не ложись спать голодным.       — Да ладно, — буркнул Майк, садясь на постель.       — Ты и в обед только поковырялся в тарелке. Ты вообще сегодня ел?       — Немного.       — Поешь. Хочешь, я посижу с тобой?       — Уилл, не веди себя, как моя мама, — не резко, но твердо попросил Майк без тени улыбки. — Если на ночь поесть, то приснятся кошмары.       Подтверждая свое намерение не вставать, он улегся на бок, хорошенько укутавшись, так, что остались видны лишь глаза и отрастающая растрепанная челка.       Уилл ему улыбался с каким-то снисходительным выражением. В полумраке комнаты, освещаемой одной лишь свечой на письменном столе, он казался каким-то ненастоящим, как мираж или фантазия. Может быть, пока он такой иллюзорный, стоило наконец-то заговорить?       — Я, — начал он нерешительно.       — Хочешь обсудить… вчерашнее? — глаза Уилла сфокусировались где-то за спиной Майка.       Майк сглотнул, видимо, слишком шумно.       — Я, — повторил он снова без продолжения.       — Это не обязательно, правда.       — Спасибо, — шепотом и закрыв глаза, поблагодарил Майк. — Но неужели у тебя нет вопросов? У меня есть.       — Конечно, есть. Но с учетом того, что последнее стихотворение написано всего пару недель назад…       — Что? — совсем едва слышно спросил он, когда Уилл не закончил свою мысль.       — А хочешь, я отвернусь? Вдруг тебе так будет легче? Глаза вот закрываешь.       Майк почти не поверил его словам, а от того резко подскочил, да так и завис в полусидячем положении. Снова под кожей забурлило это противное жгучее чувство надвигающейся катастрофы, как будто он только сейчас вспомнил, что Уилл теперь знал. Вся эта его доброжелательно-снисходительная манера разговора сейчас была продиктована жалостью или вежливым участием, и Майку бы быть благодарным за отсутствие осуждения, но проклятое сердце смело еще и сжиматься тоской по тому, на что ему нельзя было надеяться.       — Нам нужно поговорить, — кое-как выдавил он. — Все разложить по полочкам.       — Эй! — Уилл тоже чуть подтянулся, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Не заставляй себя. Хочешь, я не буду ничего спрашивать, но постараюсь ответить на твои вопросы?       — Это не честно, — Майк уверенно мотнул головой.       — Слушай, я понимаю, через что ты проходишь. Может быть не от и до, потому что мы разные, но все же. Думаю, во всем штате есть только пара людей, которые способны сейчас тебя понять, и тебе очень повезло, что ты оказался замурованным под землей с одним из них. Здесь только мы. Давай потушим свечу? В темноте должно быть легче говорить вслух.       — Но ты не любишь темноту! Вдруг будет как тогда, когда люк захлопнулся?       На лице Уилла блеснула улыбка, внезапно яркая, куда ярче пресловутой свечи.       — Тогда сработал эффект неожиданности. Просто буду держать фонарик поближе. И тебя, — добавил он. — Нам не обязательно держаться за руки или что-то в этом роде, просто будь близко, ладно?       Майк сам поднялся и пересек комнату, чтобы взять свечку. Он не стал задувать ее там же, а пришел с нею в руках и чтобы не возвращаться на ощупь, и чтобы Уиллу не пришлось оставаться в кромешной тьме одному.       В комнате было прохладно, поэтому он снова завернулся в одеяло до носа, а пока ворочался не раз и не два случайно заехал Уиллу то коленом, то локтем. Возможно, некоторая его суетливость была ничем иным, как попыткой оттянуть неизбежное, но окончательно замереть он смог только когда его ладони коснулись холодные пальцы.       Неизвестно, что значило это прикосновение: попытку заставить его прекратить вертеться, привлечение внимания или желание Уилла точно знать, что в этой темноте, которая с двенадцати лет оставалась его персональным врагом, он не один. Майк коротко сжал его ладонь и расслабил кисть, просто позволяя ей находиться в плену чужих пальцев.       Наверное, ему стоило начать — не важно, с вопросов или с ответов на прозвучавшие больше суток назад в этой же комнате. Уилл тоже не заводил разговор сам. Абсолютно непроглядная темнота без единого источника света окружала их, не позволяя видеть, но Майк отчетливо слышал дыхание рядом, так близко, что, кажется, чувствовал колебания воздуха возле лица.       Тьма делала все нереальным. Легко было представить, что Уилл уснул, вцепившись в его руку, что он вообще только кажется, а на деле Майк единственный человек в мире, и никого больше нет и никогда не было, а значит, можно было говорить полно, четко и без утайки. Честнее, чем на исповеди. Без осуждения, без обвинений в греховности, без ощущения поломанности.       — Прости меня, — начал он дарить свои мысли темноте. — Прости за то, что не поделился с тобой раньше, за то, что заставил тебя думать, что ты мне противен. За то, что ты узнал обо всем вот так. За то, что тебе теперь приходится нянчиться со мной, чтобы пощадить мои чувства, хотя я твоих не щадил много лет. За мои чувства. Они ставят тебя в неловкое положение, я этого не хотел.       Темнота впитывала каждое его слово. Они исчезали в ней, растворялись, рассеивались, превращались в ничто. Раскрываться ей было легче, чем любому человеку — никакое мимолетное движение брови, никакое неосторожнее закатывание глаз не могло отвлечь от откровенности.       Темнота слушала. Темнота слышала. Темнота была Уиллом, а он не мог не реагировать на его слова.       — Майк, — мягко-мягко начал он тихо, — не нужно извиняться за чувства. Я принимаю каждое твое «прости», кроме этого, ясно? Тебе ясно?       Его голос чуть дрогнул, и Майк живо представил то, каким могло быть его выражение лица сейчас: изогнутые обратной дугой брови и полный печали взгляд. Сколько раз он видел Уилла таким? Куда больше, чем хотелось бы.       — Ясно.       — Почему ты ничего не говорил? Не про меня, а вообще?       Это «почему» казалось Майку самым страшным, самым разрушительным, и всему этому было так легко поддаться, но Уилл поглаживал его кожу большим пальцем, и это приятно заземляло.       — Это сложно объяснить. Я никогда не проговаривал ничего подобного вслух.       — Никто не знает? — неопределенно спросил Уилл.       — Никто. Ни о чем.       — Я был уверен, что ты рассказал Макс. Весь день сегодня думал об этом.       — Нет. Даже не думал о таком. Не знаю, что сделал бы, если бы она хотя бы вскользь заговорила о чем-то подобном. Послал бы ее, наверное.       — Я очень удивился, когда понял, что вы не просто хорошие напарники, а прям друзья, — вдруг сменил тему Уилл. — Ты так долго не принимал ее. А как вы собачились тем летом, когда был Старкорт?       — Ну, я понял, что от нее не отвязаться, а когда вы уехали, а Макс рассталась с Лукасом, она как-то часто стала оказываться рядом: за соседней партой на математике, испанском и английском, партнером по лабораторным на химии. Нэнси стала иногда подвозить ее до трейлерного парка после школы. Она пресекала мое нытье, которое доставалось одному Дастину, не делилась сама, но всегда была рядом, даже ближе всех остальных — физически по крайней мере, — у него на миг сбилось дыхание, когда Уилл на последних словах сильнее сжал его руку. — Я ведь даже заметил, что у нее идет носом кровь, видел, как она глотает обезболивающее, но думал только о предстоящей кампании и полете к вам, не стал задавать вопросов.       — Это бы ничего не изменило.       — Знаю.       — И Макс в итоге очнулась и вы теперь лучшие друзья, — в голосе Уилла слышалась улыбка. — Вы с ней даже целовались!       — Это было очень глупо и пьяно, — тут же стал оправдываться Майк. — Нам даже не пришлось об этом говорить, потому что все было ясно без слов: мы поддались моменту, но оба ничего не почувствовали.       — Это было хуже, чем с моей сестрой?       — Если честно, не то чтобы с Джейн я чувствовал что-то особенное, — признался он. — Нет, целоваться приятно, я не могу с этим спорить, но в маминых романах писали про взрывы, про фейерверк…       — Погоди, ты читал романы миссис Уилер? Те, что в мягком переплете и с подкаченными парнями на обложке?       — Эй, не смейся надо мной. Я узнал подробности о сексе из этих книг!       — Сомневаюсь, что на самом деле все происходит так, как в дамских романах, — фыркнул Уилл. Этот звук в темноте показался Майку волнительно-очаровательным.       Он не знал, как объяснить то, что ему не могло понравиться целовать девушек так, как должно было понравиться целовать парней, не прибегая к ярлыкам. Майк просто знал это о себе, как факт, который не требовал доказательств. Чем все те многие часы, что он провел с губами Джейн на своих, не аргументная база, особенно если припомнить, как часто его мысли улетали далеко-далеко, а совсем не туда, куда ощущения переплетения языков, тихие вздохи и влажные звуки должны были завести четырнадцатилетнего мальчишку.       — А как тебе поцелуй с Лукасом? — спросил он, потому что ему правда нужно было знать.       — Это было бы очень хорошо, если бы не контекст, — Уилл пошевелился под одеялом, кажется, чуть-чуть отодвигаясь. — Лукас — привлекательный парень, но он мой друг, а потому это немного странно. К тому же, у него есть девушка, которая тоже мой друг. Нет, я рад, что мой первый поцелуй случился с кем-то, кому я доверяю и кто любит меня, пусть и совершенно платонически, но все же хочется узнать, каково это — целоваться с кем-то, кто хочет поцеловать именно тебя.       Как-то совсем отстраненно Майк отметил, что его мышцы напряглись — уж не намек ли это был? Уилл прямо в лицо темноте предлагал поцеловать его или это просто пришлось к слову?       Возможно, прямо сейчас они оба думали об этом — рука в руке закостенела также, как и его собственная, скованная прозвучавшими словами. Им рано было поднимать эту тему — Майк все еще не знал, что Уилл думал обо всем, всплывшем вчера. Да, он его друг, и ему, как и любому, наверное, льстило, что кто-то близкий в него влюблен. А еще ему было восемнадцать, и пока другой их друг детства умудрился заделать ребенка, у них обоих не было никакого опыта, но они оба лежали в постели под одним одеялом в полной темноте, и это не могло не ударить в голову.       Только в случае Майка это вызывало еще и волну неприятных мурашек по позвоночнику, и когда Уилл немного зашевелился, чтобы сменить позу, он дернулся так резко, что чуть не свалился с постели.       — Ты чего? — голос Уилла прозвучал ближе, чем ожидалось, а крепкая рука перехватила его за плечо, а затем прошлась по лопаткам, помогая снова улечься.       Майк не мог ответить. Касания жгли, а за собственные мысли было стыдно — вряд ли Уилл после целого дня эталонной деликатности стал бы бросаться на него, не предупредив. С чего он вообще решил, что речь была о нем, а не о чем-то гипотетическом? Они же просто разговаривали.       Ему уже не удавалось справиться с тяжестью в груди, с этим ощущением оголенности, чрезвычайной восприимчивости. Майк хотел, чтобы они хотя бы на этот разговор снова стали простыми Уиллом Байерсом и Майком Уилером, но после того, что выпало на их долю, это они и были: мягкий, деликатный Уилл, печаль в глазах которого так легко представлялась даже в полной темноте, не оставляя шанса на угадывание того, о чем он думал на самом деле, и переломанный, беспомощный и до преступного уязвимый сам Майк.       Ощущение полной безысходности снова подкатило к горлу, защипало в носу, но рука Уилла крепче вцепилась в его плечо, с нажимом скользнула выше, чтобы остановиться там, где заходящийся пульс ощущался пальцами.       — Давай я кое-что тебе расскажу, ладно? — спросил Уилл. — А ты просто полежишь и послушаешь?       — Угу, — выдавил Майк, носом утыкаясь в подушку.       Если бы они не полезли в этот бункер, если бы выбрали другой дом для ночевки, если бы не стали сворачивать с маршрута, если бы напарником Майка был не Уилл, если бы Макс не залетела, если бы во время того поцелуя со вкусом виски и Skittles сердце зашлось бы бодрым взволнованным ритмом, если бы его страх был слабее влюбленности или влюбленность сильнее страха, если бы был шанс, что Уилл любит его в ответ, если бы, если бы, если бы…       — Я был так страшно влюблен в тебя, — начал мягкий голос, который несмотря на то, что был ближе к шепоту, чем к крику, все равно отражался от стен, — но мне было сложно себе в этом признаться. Весь путь из Индианы в Калифорнию я думал о том, насколько объективными были мои обиды на тебя… Нет, не перебивай, пожалуйста! — он сжал свою руку слишком сильно, но тут же убрал ее с шеи вовсе. — Мы тогда остановились на ночевку в паршивом мотеле. Паршивом настолько, что наш придорожный на Сатерленд роуд покажется пятизвездочным отелем. Женщина за стойкой смотрела на маму, как на сумасшедшую, видимо, к ним редко захаживали с детьми. Мне пришлось вернуться к машине, потому что Эл забыла сумку со сменными вещами — я страшно злился, что это пришлось делать мне, потому что был совсем не в восторге от того, что она будет теперь с нами жить. Эй, ты слушаешь?       Да, он и правда потерялся сразу же после первой фразы, и рассматривал ее, препарировал, вертел так и эдак.       Уилл был в него влюблен. Страшно. Не это ли испытал сам Майк, за одним лишь нелепым исключением — это «был» не подходило к его ситуации. Он знал, что нужно слушать дальше, что история, начинающаяся так, должна была содержать нечто еще более откровенное и волнительное — не стал бы Уилл раскрывать все карты сразу, но его зацикленность не давала вслушаться.       Неужели он такой предсказуемый, что даже в полной темноте его рассеянное внимание было заметным? И если в самом начале, при упоминании их ссор Майк готов был возражать — тем более, что его метания пришлись на тот же временной период, подумать только, то когда начались эти ненужные подробности, он снова вернулся к мысли, что била в голове набатом.       Был. Был. Был влюблен. Был. Влюблен.       — Да-да, извини, я слушаю.       — Из нас двоих это я постоянно извиняюсь. Время наедине со мной не пошло тебе на пользу, — со смешком бросил Уилл, прежде чем продолжить. — Так о чем я? Да, точно, я вышел к машине, а когда возвращался, увидел, что у стойки снимает номер пара. Что здесь такого, спросишь ты? Я уже сказал, что место было очень злачным, и я догадывался, для чего его использовали неверные мужья, я же не вчера родился, но этот мужчина — немного младше моего отца или просто выглядел получше — был с молодым парнем.       Задушенный писк, который должен был быть восклицанием, сорвался с губ. Он сам никогда в жизни не видел таких, они оставались чем-то вроде страшилок или язвой на облике больших городов, но никак не живыми людьми.       Хотя они же с Уиллом существовали, и родились не в Нью-Йорке, не в Сан-Франциско и даже не в Чикаго.       — Может это был его сын? Или племянник? И им тоже нужно было переночевать.       — О, мужчина так и представился женщине за стойкой. Сказал, что это племянник. Вот только я видел их со спины. Кто держит своих племянников за задницу? И ладно бы он случайно задел рукой, нет. Он вцепился. Сжал пальцы. Я до сих пор помню это так, словно бы видел совсем недавно. Это стало для меня откровением.       — Они заметили, что ты пялишься?       — Да, и парень мне подмигнул. Он был смазливым, вроде нашего Стива, но одет хуже нас с Джонатаном в самые плохие времена. И тогда я испугался.       — Испугался?       — Да, что это — единственный доступный мне путь. Что все кругом узнают, догадаются и откажутся от меня и мне придется спать за деньги с мужчинами, годящимися мне в отцы. И тот мужик из мотеля — это еще хороший вариант, потому что он не слишком старый, не толстый, не вонючий, но если я окажусь на улице, у меня не будет роскоши выбирать.       — Господи, Уилл!       Сам Майк никогда не думал ни о чем подобном, и какими бы отравляющими, страшными и разрушительными не были его мысли, эти казались куда более страшными и отравляющими. Он не думал, что кто-то догадается, собирался противостоять этому в себе всю жизнь, жениться на ком-то, кто не будет вызывать в нем те же чувства, что Джейн — чтобы не так тяжело было обманывать, и состариться со своим секретом. Правда, рассказ Уилла натолкнул на мысль, что он сам вполне мог стать таким вот мужчиной, который в тайне от жены (и если очень-очень постараться, детей) водил бы симпатичных мальчиков по дрянным мотелям, спуская добрую часть зарплаты на секс с теми, кто действительно его привлекал.       Глаза припекло. Почему Майк никогда не задумывался об этом раньше? Почему решил, что сможет прожить всю жизнь, не притронувшись к человеку своего пола? Всхлип вырвался против его воли.       — Эй! — Уилл зашарил руками по постели, матрас заскрипел, когда он пододвинулся ближе — слишком близко. — Ты чего? Майк!       Виска и волос уверенно, не наощупь, коснулись прохладные пальцы — видимо, глаза Уилла привыкли к темноте и он мог различать очертания, тогда как Майк чувствовал себя слепым и потерянным в этой невесомости. Ему казалось, что во всей вселенной сейчас существовала только эта их кровать, что она дрейфовала в открытом космосе, а кругом царило ничто. Это ощущение помогло ему раскрыть рот и наконец-то начать говорить.       — Я не собирался никому говорить. Никогда. Даже тебе, потому что ты так хорошо справлялся, тебя так хорошо приняли, а я выставил бы себя идиотом, подражателем, требующим внимания. И я не хотел ставить тебя в это неловкое положение, загонять в угол тем, что мы в чертовой карантинной зоне локального апокалипсиса единственные, кто…       Ему все еще не хватало сил произнести это вслух. Хотелось просто льнуть к руке Уилла, которая то ли успокаивала, то ли волновала еще больше, и ни о чем больше не говорить, оставить все как есть.       Вот только они не могли просто взять и перестать, когда уже зашли так далеко.       — Майк, ты так и не дослушал мой рассказ, — шепотом заговорил Уилл близко к его уху, пуская мурашки по затылку. — Я тоже не собирался никому говорить. Я так испугался после той сцены в мотеле, что решил скрывать. Я думал, это будет просто, потому что ты теперь далеко. Было глупо считать, что дело только в тебе. Тогда я решил, что приложу все усилия, чтобы хотя бы попытаться поступить в ССА, решил, что после весенних каникул найду подработку, чтобы начинать копить, плюс мама обмолвилась, что с правительственной компенсацией мы с Джонатаном можем рассчитывать на хороший колледж. Я придумал план, как мне жить в ладу с самим собой, и это помогло мне примириться.       — Но потом случились весенние каникулы, — с горечью напомнил Майк.       Уилл лежал так близко, что запах его волос и кожи чувствовался слишком ярко, и чтобы не отвлекаться, Майк стал дышать ртом.       — О да. Они тоже были частью плана — мне нужно было распрощаться со своими к тебе чувствами, сохранив нашу дружбу, но все сразу же пошло не так.       — Из-за меня. Я воспринимал в штыки все твои сигналы, даже если ты не имел в виду ничего такого.       — Ага, а наедине флиртовал со мной.       — Тогда я еще не погряз во всем этом так сильно, — признался Майк едва слышно. — Я не чувствовал, что заслуживаю наказания за все, что делаю и говорю, но то, что мне пришлось сказать в пиццерии запустило все, что было дальше.       — Это все уже не важно. Три года прошло.       — Да, ты прав. Ты же сказал, что был влюблен в меня, а раз уж сейчас это не так, то и нет никакого смысла это все обсуждать, — он надеялся, что его голос дрожал не слишком заметно, но ему нужно было сказать все это, пока слова еще лились, а не застряли в глотке вязким клейким комком. — Мы сейчас ляжем спать, а завтра продолжим дружить как ни в чем не бывало, ладно? Я ничего не сделаю, правда. Ты уже спал со мной в одной постели, и знаешь, что все будет в порядке, но если переживаешь, то…       — Майк! Ты не дал мне закончить! Куда ты так спешишь? — в голосе Уилла слышалось раздражение. — Ты даже сейчас слышишь только себя! С тобой невозможно разговаривать!       — Это ты начал рассказывать мне истории, вместо того, чтобы просто ответить на мои вопросы! Ты же видишь, в каком я состоянии! Как мне сложно обо всем этом говорить!       — Я потому и начал рассказывать — не одному тебе сложно! Не один ты проходишь через это! Я хотел поделиться своим опытом, чтобы ты мог поделиться своим, но я забыл, что ты эгоистичная задница! — Уилл говорил с неприкрытой злостью, как и тогда, в комнате со шкафчиками, но его рука все еще касалась лица Майка, создавая странный, запутывающий контраст. — Я не ответил на твои вопросы? А ты задал хоть один?       — Да! Я спросил еще вчера — что ты думаешь по поводу всего этого? Ты увидел мои стихи с признанием, но никак не отреагировал!       — Я не знаю, как мне реагировать, ясно? Я потратил годы, чтобы разлюбить тебя, а тут ты швыряешь мне в лицо таким! Да еще и ведешь себя так, словно умрешь от удушья от одного неосторожного слова! И твои стихи — в них столько боли, словно ты ненавидишь это чувство! Так что да, я не знаю, как мне реагировать, — закончил он уже спокойнее.       Слезы уже бежали по лицу, впитываясь в наволочку. Уилл был неправ — Майк не ненавидел само это чувство, он презирал себя за свои слабости и неверные решения, но для Уилла все выглядело именно так, как он сказал, и со стороны это звучало ужаснее, чем виделось ему самому.       — Позволь, я прочитаю тебе другое, — игнорируя слезы, попросил он. — Я плохо помню начало и могу путаться в словах, потому что давно его не перечитывал, но оно хоть и безнадежное, но более светлое, что ли.       — Ну, давай, — протянул Уилл с сомнением в голосе.       — Как же там было? Как одеялом я тоскою… Нет, не помню, что там дальше. С тобою рядом?.. Да, — он кивнул сам себе, сглотнул слезы и начал. —       С тобою рядом позволяю       И слабость, и волну истерик.       Навеки быть с тобой мечтаю,       Ты для меня покоя берег.       Сейчас все до конца понятно,       И точки все стоят на месте.       Мне наше прошлое приятно,       Хоть и оно было не вместе.       К чему сейчас все эти строчки?       Не ностальгия, не прощанье.       Просто эмоции по кочкам,       Внутри кипит, во вне — молчанье.       — Когда оно написано? — спросил Уилл после продолжительной паузы.       — Когда ты отказался жить со мной в одной комнате.       — Я решил, что так будет лучше, — рука исчезла с его волос, Уилл снова завозился и, кажется, лег на спину. — Прочти мне что-нибудь еще.       — Я… Это неловко, на самом деле.       — Пожалуйста!       — Я не помню их все наизусть! — Майк шмыгнул носом, и сполз чуть ниже, так, что его ступни теперь выглядывали из-под одеяла.       — Хоть одно. Пожалуйста.       Он словно знал, что Майк не мог отказать, когда он просил о чем-то таким тоном. Будучи честным, Уилл редко прибегал к этому запрещенному приему, но знал о его чудодейственном эффекте еще с начальной школы.       Не так много стихотворений он правда помнил наизусть, потому что ему было стыдно просто за их существование, но одно, написанное несколько лет назад пришло в голову.       — Стоит мне представить тебя рядом —       На расстоянии дыхания,       Дружеская переписка в миг покажется адом,       Не стоящим внимания.       Сердце сожмется, кольнет,       Остановится.       На долгое мгновение забуду как дышать,       И только лишь тебе решать,       Принести ли в дар свой драгоценных вздох.       Из глаз давно уже не слезы — порох.       На меня давит воспоминаний ворох,       Я от них дымлюсь, оседая пеплом на волосах людей, давно заблудившихся в своих ссорах…       Нам же ссоры не знакомы;       Никем не доказанные аксиомы       Гласят:       Ссорятся те, кто важны друг другу.       Мне не развеять по тебе тоску и скуку… Черт, не помню, как дальше.       — Оно отличается от остальных, — задумчиво протянул Уилл.       — Это из раннего.       — Красиво.       С одной стороны, Майк чувствовал себя раздетым и выставленным на всеобщее обозрение, да еще и со связанными руками — без возможности прикрыться, но с другой — освобождение от самой страшной, самой давящей тайны без осуждения, без негатива в ответ подарило ему странное облегчение. Ему не хотелось броситься прочь под ледяной дождь или под крутой кипяток душа, что само по себе было чем-то новым.       Мысль о том, что Уилл не ответил на его чувства, не ранила — к этому он был готов куда сильнее, чем думал сам. Тот навязчивый голосок, подозрительно похожий на его собственный до переходного возраста, твердил, что никакого решительного отказа не прозвучало, а это значило, что он мог надеяться на что-то.       Майк не хотел надеяться. Ему хотелось остаться в привычной, болезненной зоне, где все знакомо и безопасно, где не нужно тратить нервы на разбирательства, признания и ожидания ответов, обнажать душу и слушать чужие откровения, не менее мучительные, чем его собственные.       — О чем ты думаешь? — спросил он у темноты.       — Не хочу пугать тебя, — послышался тихий ответ.       Это было совсем не то, что Майк ожидал услышать, спрашивая. Очередное горькое «хотел бы я знать раньше» или ставящее точку в их разговоре «давай спать» — да, но не что-то, что готовило перебросить их на новый виток вопросов и недомолвок.       — О чем это ты?       — Да брось, я чувствую, как ты вздрагиваешь каждый раз, когда мы соприкасаемся даже случайно.       — Я не вздрагиваю!       — Вздрагиваешь, — настаивал Уилл, и словно бы специально вдруг крутанулся и бесцеремонно забросил свою ногу Майку на бедро. Волна дрожи прошла по телу тут же, а нога исчезла также быстро, как появилась. — Вот видишь.       Его дыхание вдруг оказалось так близко, что Майк почувствовал его на своем лице.       — Ты думал о том, чтобы забросить на меня ногу? — протянул он с сомнением.       Теперь вздрогнул Уилл — видимо не ожидал, что их лица настолько близко.       — Я думал о том, каково это — целоваться с тобой, — прошептал он на грани слышимости.       — Оу. Ладно, хорошо, я испуган, — признал Майк сильно громче, чем стоило. — И часто ты думаешь об этом?       — Уже не слишком. Но здесь мы постоянно друг с другом, и всякое лезет в голову.       — Мне тоже.       Сердце билось в груди так оглушительно громко и сильно, что, кажется, сотрясало все его тело и вибрацией отдавалось по постели. Или это сердце Уилла вторило его собственному также яростно?       Мог ли Майк неделю назад представить, что их заточение обернется этим? Мог ли он вообразить подобное месяц назад?       Уилл лежал так близко, что привыкшие к темноте глаза различали очертания его носа. Они оба замерли и, кажется, перестали дышать — волна теплого воздуха на щеке больше не ощущалась. Майк уговаривал себя, что здесь, под землей, наедине они могли делать все что угодно, что нельзя было допускать на поверхности. Этот бункер мог стать их тайной, а не тюрьмой, тем более сейчас, когда у Хоукинса было примерное направление для их поисков.       Сухие губы ткнулись куда-то между носом и щекой, и уже от этого кожу пробило миллионом электрических разрядов. Пути назад не было. Майк сам повернулся, подставил губы, чувствуя подкатывающую от волнения тошноту, о которой он забыл в следующую же секунду, когда осознание происходящего настигло его.       Его первый поцелуй с парнем. Его первый поцелуй с Уиллом.       Губы на его губах двигались неловко, никак не попадая в его ритм, носы мешались, плечо, придавленное весом его тела, стало затекать, но мозг плавился, отбросив всю эту шелуху. Майк отстранился на долю секунды, чтобы чуть изменить положение, и снова двинуться вперед, словить то, что должно было стать разочарованным вздохом, но не успело.       Теперь он вел, отбросив все свои разрушительные мысли, вопросы и сомнения. Этот поцелуй не шел ни в какое сравнение с его последним с умелой Макс. Он был неуклюжим, глупым и слишком робким.       Он был самым сладким и самым желанным в его жизни.       Уилл, осмелев, запустил пальцы в волосы на его затылке, а сам Майк, словно зараженный его решительностью, нащупал его линию челюсти, поражаясь ощущению колкой щетины под пальцами, и мягко нажал на подбородок.       Это была чертова магия — возможность ловить губами, ртом вздохи друг друга, узнать вкус углекислого газа, чего-то, что хоть мгновенье жило внутри. С завистью — самому бы хотелось вот так же забраться под кожу, под кости, кровью разлиться по организму, помогать жить, жить, жить.       Все прекратилось так же внезапно, как и началось — Уилл отстранился с тихим вздохом и лбом уткнулся ему в скулу. Волосы щекотали нос и лоб, но Майк не думал жаловаться, балдея от близости, от нового рубежа, от осознания, что как раньше уже больше никогда не будет.       Мысль о том, что случилось все именно так, как он не хотел, именно так, как он боялся еще в тот вечер в больнице время назад, так и не догнала его сознание.