Подземелье без драконов

      Глаза распахнулись, возвращая его из черноты сна в черноту реальности. Пара секунд потребовалась Майку, чтобы осознать и вспомнить, как именно он укладывался спать, почему тьма такая кромешная, и что так увесисто давило ему на плечо.       Смутные образы сновидения выветрились, не закрепляясь в сознании, сразу же, как только пришло понимание — в его руках крепко спал Уилл. Не рядом, на другой стороне кровати, окутанный флером недоступного тепла и искушения придвинуться ближе, чтобы соединиться хотя бы миллиметром кожи, хотя бы на долю секунды, нет. Не просто близко, а частично прямо на нем: головой на плече, рукой поперек живота, ногой, вплетенной в его ноги.       Одно только понимание всего этого уже прошлось мурашками по спине и жаром по венам, а губы закололо фантомным ощущением вчерашнего поцелуя.       4:12 на часах, слабо подсвеченные из-за дохлой батарейки, намекали на какую-то преступную вседозволенность. Под покровом ночи, переходящей в раннее утро, Майк мог сделать что угодно и остаться незамеченным. В его сонном сознании крутилось множество навязчивых идей, от совсем невинных, вроде краткого поцелуя в лоб, невесомого поглаживания скулы или более крепкого объятия, до возмутительных и греховных. Наклониться и прижаться к губам — теплым ото сна, мягким и податливым, опустить руку ниже поясницы на запретную территорию или, чуть изменив положение, вжаться всем корпусом.       Полусонное сознание подкинуло смутные, нереалистичные образы стыдного и обжигающе горячего, кажется, снова постепенно переходя в сон.       Уилл завозился в его руках, придвигаясь ближе, а дыхание его сбилось, намекая, что он проснулся. Без слов губы нашли губы, руки, кипятком, необходимым для выжигания недостойных мыслей, прошлись по голой коже спины, оставаясь ожогами на лопатках. Звуков не было, словно бункер ушел глубоко под воду, но даже укол тревоги о недостатке кислорода не помешал бы ему оторваться от вожделенного рта.       Порывистым движением Майк потянул Уилла на себя, помогая ему улечься сверху, чувствуя в отдельности каждое переворачивающее все его внутренности касание. Пальцы на висках, язык на губах, грудь к груди, колени у талии, бедра на бедрах, и — о, он не мог произнести такое даже мысленно. Ни один синоним, ни один эвфемизм не шел ему в голову, пока все его существо дрожало от несмелых, но прицельных движений, которых все равно было так мало, так мало.       Прохладная ладонь коснулась его лба, и это показалось странным и неправильным, потому что руками Уилл все еще держал его лицо, пылко выцеловывая. Диссонанс этого заставил открыть глаза, и вместо уже привычной темноты перед Майком предстал теплый полумрак спальни, освещенный фонариком, направленным вверх.       Приснилось. Все эти жаркие поцелуи, прицельное трение, дрожь бедер и отхлынувшая от головы кровь — все приснилось.       Ладно, нет, отхлынувшая кровь-то как раз была вполне реальной. Настолько, что Майку пришлось резко сесть и загрести побольше одеяла, комкая его в объемное нечто в районе паха.       — Прости, я напугал тебя, — Уилл опустил зависшую было в воздухе руку, касание которой и выдернуло Майка из горячего сна. — Ты так тяжело дышал, и я подумал, что тебе снится кошмар.       Кошмар. Да, ему снился кошмар. Пленительный, ломающий волю, заставляющий кожу пылать, а взгляд — сфокусироваться на сухих губах, что еще считанные часы назад порхали над его собственными.       — Не помню, что там было, — отмахнулся он, сильнее сжимая комок из одеяла.       Лицо горело, и это было хорошей новостью для его постыдной проблемы.       — Наверное, еще слишком рано вставать, — Уилл неловко потер шею. — И мы вчера так и не договорили.       — Да, ты полез ко мне целоваться, — прозвучало куда более обвинительно, чем хотелось.       — О, не помню, чтобы ты был против.       — Мне не нравится, то, как все это происходит. Ты говоришь, что не знаешь, что чувствуешь, но целоваться ко мне лезешь!       На долю секунды на лице Уилла мелькнуло то самое уязвимое выражение, каждый раз заставляющее Майка жалеть о сказанном сразу же. Зато, это имело самое благотворное воздействие на его проблему.       — Ты мог меня остановить! Мог сказать «нет» в любой момент, но ты точно не был против. Это был мой второй поцелуй в жизни, но я могу его сравнить с первым, и разница очевидна!       — Ты считаешь, что знание того, что я целуюсь хуже Лукаса — это то, что мне сейчас нужно? Правда?       — Да Господи, Майк! Пока ты не научишься меня слушать, я с тобой не разговариваю! — и Уилл поднялся, чтобы выйти из комнаты так быстро, что Майк едва успел моргнуть.       Впрочем, после того, как Уилл вышел из помывочной, он снова легко улыбался и занялся завтраком.       Майк не стал греть воду — смешал холодную с тем, что осталось от Уилла и просто вылил на себя над сливом душевой кабины. Внезапно пришла мысль, что он мог бы побрезговать лезть в воду после кого-то другого, например, после Дастина, хотя он был его близким другом.       Ох, если бы он оказался в этом бункере с Дастином, а не с Уиллом, их быт бы очень отличался. Может быть, они днями напролет перебирали здешнюю библиотеку, в попытке найти что-то полезное, пытались бы сделать взрывчатку из подручных средств, чтобы освободиться как можно скорее. Да, вероятно, и у них случились бы споры — это не удивительно в замкнутом пространстве, но в целом, нервишки Майка не шалили бы так, как сейчас.       Холодная вода немного отрезвила, но так и не смыла колдовской дурман поцелуя. Поцелуя с Уиллом, черт возьми! Часть его, та, что завладела его существом последние годы, мечтала, чтобы его никогда не было, чтобы последних полутора суток не было, и все оставалось в привычной плоскости, но то, другое в нем, более первозданное, более аутентичное, тянулось к Уиллу, желало прямо сейчас заключить его в объятия, целовать губы, щеки, нос, лоб, глаза, виски, мочки ушей, линию челюсти — все, до чего можно было дотянуться.       Убедить его, что если он все еще думал о поцелуях, то чувства не прошли окончательно, а теперь, встретив взаимность, могли расцвести заново с удвоенной силой, на радость им обоим.       Целоваться целыми днями — вот чем они могли бы заниматься! Здесь, под землей, не так много вариантов для досуга, так почему бы и не это?       Конечно, Майк так не мог. У него вряд ли бы вообще получилось первым заговорить о произошедшем, тем более что кислый осадок никуда не делся — он все еще переживал, что для Уилла их поцелуй ничего не значил, что он просто поддался моменту и жажде эксперимента. Это было очень ранящим поводом, самым нежеланным из всех.       Невольно Майк снова переложил всю ответственность за продолжение объяснений на Уилла, но он тоже не торопился заговаривать. Он больше не казался таким уверенным и готовым вести разговоры, как накануне. Часто замирал, унесенный в свои мысли в самый неподходящий момент, например, с ложкой кукурузных хлопьев с разведенным сухим молоком у рта.       Они затеяли стирку, нужную еще несколько дней назад. Сейчас это полезное дело казалось лишь поводом ничего не обсуждать. Уилл руководил процессом, потому что уже занимался таким — старенькая стиральная машинка семьи Байерс частенько подводила их, и они с Джонатаном устраивали большую стирку на целый день, пока Джойс работала.       Почему хозяин бункера не продумал более удобный способ стирки? Не успел? Майк совсем выбился из сил еще во время подготовки, пока они грели и таскали в ванную воду, пока собирали грязную одежду и снимали постельное белье.       — Что мешало ему спустить сюда стиральную машинку и сушилку? — ворчал Майк. — Тут есть плита и даже маленький холодильник!       — Меньше слов, больше дела! — осадил его Уилл, подхватывая очередную кастрюлю с кипятком.       Где-то в вещах он отыскал простую белую бельевую майку, какие обычно носились под рубашки и надел ее на время работы в импровизированной прачечной. Не отвлекаться на то, как напрягались от усилий его руки, Майку совсем не удавалось, но он чувствовал куда меньше тревоги, чем в подобных ситуациях ранее, а потому и работал куда продуктивнее.       Случайно сталкиваясь локтями или кистями, они оба замирали, вглядываясь друг другу в глаза, причем Майк не знал, кого теперь это дезориентировало больше: его или Уилла.       Все выстиранное развесили на раскинутой по всему длинному коридору бечевке, концы которой Майк закрепил на стыках труб вентиляции и фонарях. От влажности у него завились волосы, и это страшно раздражало, отчего он постоянно теребил их, пытаясь разгладить пальцами. Уилл только посмеивался над ним.       На это их начинание ушла большая часть дня. Пообедав на скорую руку, они, не сговариваясь, растянулись на постели, слишком уставшие, чтобы делать что-то еще полезное.       — Никогда не думал, что стирка — это так тяжело.       — Белоручка! — фыркнул Уилл. — Это нам еще не нужно ни утюжить, ни крахмалить.       — О, как в «Мартине Идене»? Я еще пока читал, думал, что умер бы от такой работы.       — Я не читал.       — Правда? — удивился Майк. — Вы не проходили в школе? Это лучшая книга за весь девятый класс! Я бы еще раз перечитал ее сейчас, мне кажется, я не все понял в четырнадцать.       — Я ходил на базовую литературу. «Великий Гэтсби», «Дневник Анны Франк», «Франкенштейн».       — Как же сильно отличается программа в разных штатах, да? Я думаю, что Джек Лондон — мой любимый писатель. Не только из-за «Мартина Идена», еще «Алая чума» и «Сердца трех».       — Но как же Толкин? — Уилл аж резко сел, поджав под себя ноги. — Ты не можешь предать Толкина!       — Я люблю «Властелин колец», очень люблю. Помню, как читал его вам с Лукасом вслух в моем подвале.       — Да, потому что ты читал лучше нас во втором классе. Мне кажется, когда я перечитывал «Две башни» сам, в голове она все равно проигрывалась твоим голосом. Но ты только что предпочел Толкину — профессору! — Джека Лондона.       — Нет, ты не понял, — Майк крутанулся на бок, и стал объяснять, глядя на Уилла снизу вверх. — Властелин колец — нечто особенное, такая важная часть моей жизни, что это не просто книги, это уже часть меня. Без них я был бы другим человеком. А вот «Мартин Иден» не стал частью моей личности, но поднял во мне что-то, заставил задуматься и переосмыслить то, каким я представлял мир.       — Но почему переосмысление важнее базы? — с искренним любопытством спросил Уилл.       Приятно было делиться с ним мыслями и видеть, как неподдельно они интересовали, как внимательно Уилл слушал его ответы, словно ему правда важно понять. Их разговоры всегда были такими, и Майк страшно по этому скучал.       Мысль о том, что именно за такой вот внимательный взгляд с искоркой участия он влюбился, уже возникала у него раньше. Сложно не пропасть от человека, который принимает твой неудержимый энтузиазм и с интересом слушает то, от чего другие близкие (в случае Майка родители) отмахивались, ссылаясь на занятость или усталость.       — База всегда со мной, она и есть я в некотором смысле. Ей не нужны рейтинги, топы и звания. Она может быть даже слабой или с сюжетными дырами — это я не про Средиземье, не надо на меня так смотреть! — она все равно уже укоренилась. На то она и база.       — И что еще твоя база?       — D&D. Звездные войны. Супермен. Ты.       То, как просто это срывается с губ, поразило Майка, но слишком поздно — глаза Уилла округлились, хотя еще секунду назад на его лице сохранялось скептическое выражение, знакомое с самого детства.       — Думаю, ты тоже моя база, — сказал Уилл, отводя взгляд и кивая самому себе. — Типа, как бы мы ни были далеко друг от друга — физически или фигурально, как в последнее время — мы всегда будем заботиться друг о друге, правда?       — Ну, я надеюсь, — робко улыбнулся Майк.       Он был сейчас на незнакомой почве. Впервые ему было разрешено говорить о том, что на самом деле на уме, не переживая, что это разрушит всю его жизнь. Здесь, под землей, в заточении, без возможности увидеть солнечный свет, поесть мяса или ощутить дуновение ветра, он впервые почувствовал себя свободным.       Свободным настолько, чтобы наконец заговорить при свете, глядя в глаза.       Правда, Уилл его опередил:       — Я не имел в виду, что ты целуешься хуже Лукаса, — начал он ни с того, ни с сего. — Я говорил о том, что разница заметна. То, что для Лукаса было жестом альтруизма, помощью другу, для тебя — жест отчаяния. Если бы я не перестал, мы так и целовались, пока не задохнулись.       Щеки запылали, а ладони взмокли, и Майк понял, что поторопился с выводами по поводу свободного разговора лицом к лицу. Он знал, что Уилл прав. Как бы на него ни давила странная тревога и ощущение неправильности, он ни за что не отклонился первым. Ничего удивительного, что Уилл тоже понял это.       — Ты вчера не сказал всего, что хотел, — напомнил Майк просто чтобы перестать говорить о чертовом поцелуе.       — Я уже потерял мысль, — отмахнулся Уилл.       — Что-то про мужчину, снявшего парня-проститутку?       — Что-то о том, что не одному тебе пришлось сложно с пониманием того, что происходит. Что не один ты собирался всю жизнь скрывать от родных и друзей свою суть.       — Не называй это моей сутью! Не только это определяет меня!       — Но это тоже твоя база, хочешь ты этого или нет.       — Есть еще столько всего, — возмутился Майк, — столько характеристик, чтобы описать меня. И тебя тоже!       — Да, но как только ты озвучишь это, именно она будет приходить людям в голову первой. Даже для миссис Хендерсон я тот друг Дастина, который гомо. Боже, даже Джонатан для некоторых не парень девушки без ноги, а брат парнишки-гея. Я даже не зомби-бой больше! Даже то, что я вернулся из мертвых не так важно в глазах других людей, как то, что я люблю парней!       — Это несправедливо. Откуда они вообще знают?       — О, как будто ты не знаешь, как быстро расползаются слухи, — Уилл покачал головой и откинулся обратно на подушку. — Самое главное, что для вас, ребята, я остался тем же Уиллом, которого вы знали с детства. Ну, вернее, я думал, что ты гомофобная задница.       — Я же объяснил тебе…       — Да, теперь я знаю, но все это время — нет. Мама убеждала меня поговорить с тобой на чистоту, но я боялся услышать все прямо в лицо.       — Твоя мама? — удивился Майк. — Ты обсуждал это с мамой?       — Меня это сильно беспокоило, но я не хотел говорить об этом с ребятами. Не хотел привлекать внимание к твоему поведению.       — И что она говорила?       — Что ты всегда так заботился обо мне, что она, не задумываясь, доверила бы тебе мою жизнь, поэтому не думает, что ты вообще способен меня ненавидеть.       — Это правда, — согласился он после недолгой паузы. — Удивительно, но, кажется, твоя мама знает меня лучше, чем моя.       — А когда ты последний раз говорил со своей по душам?       Майк задумался, припоминая свои последние разговоры с мамой. Они стали теплее, он проникся к ней какой-то новой, незнакомой ему ранее нежностью, после всего произошедшего во время войны с Векной. То, как она самоотверженно, без жалоб и стенаний, бралась за винтовку, чтобы отстреливаться от демодогов, за иглу, чтобы наживую штопать раны, за респиратор, чтобы спуститься в изнанку, восхищало. Только во всей этой круговерти, они почти не говорили друг с другом по-настоящему, так, как в детстве, еще до средней школы.       — Я даже не вспомню, — признался Майк с горечью.       — Может быть, стоит попробовать, — улыбнулся Уилл. — Рано или поздно нас найдут. Представляешь, как они там сходят с ума?       — Представляю, — кивнул Майк. Он и правда знал о подобных переживаниях на собственном опыте еще с двенадцати лет. Теперь, насмотревшись на всевозможные ужасы, он, с одной стороны закалился, но с другой — многое принимал ближе к сердцу. — Пожалуйста, больше не называй Нэнси девушкой без ноги. Это точно не ее база.       — Извини. Я не хотел как-то задеть тебя или ее. Просто, как пример.       — Ничего. Просто… больше не надо.       Стоило им замолчать, стало как-то неловко. Вроде бы почти без перерывов они были подле друг друга весь день, но снова здесь, в кровати, в том же положении, что ночью в темноте — Уилл слева, Майк справа — они как будто вернулись к тому, на чем остановились вчера.       — Я…       — Мы…       Они заговорили одновременно, но оба сбились с мысли. От неожиданности Майк даже забыл, что хотел сказать, потому что помимо своего голоса услышал чужой. Замерев на секунду, оба рассмеялись немного нервно, но не отвернулись, продолжая смотреть.       Уилл был таким красивым. Завораживающие глаза-хамелеоны, меняющие цвет от освещения и одежды с серого, как ноябрьское небо, к светло-карему, как нестарый виски. Сейчас, в неярком желтом свете ламп, они уходили в зелену, такую, какой бывает полынь.       На лбу и, почему-то, на левой щеке примостилась россыпь мелких прыщиков в тон кожи, щетина все заметнее выделялась на подбородке и над губой — сколько дней Уилл не брился? Губы такие аккуратные, тоньше его собственных, а за ними забавные передние зубы, которые чуть длиннее остального ряда. Майк помнил, как страшно Уилл переживал в начальной школе, что его будут за них дразнить, хотя ему самому они всегда казались очаровательными.       Кстати, Уилла никто никогда не дразнил за внешность, наверное, потому что даже хулиганы понимали, что здесь не за что зацепиться. Да, сейчас, в восемнадцать, он возмужал, а частые физические нагрузки во время тренировок и боев пошли на пользу его фигуре, но в детстве он был большеглазым и круглолицым.       Майка же дразнили только за внешность, сколько он себя помнил. Неправильная улыбка, тощесть, непропорциональность, высокий рост, а из последнего — размер ноги, словно задирам было плевать, к чему именно прицепиться. Лет с шестнадцати он старался игнорировать чужие слова, что было куда проще в моменты смертельной опасности для всего города.       Но они все равно копились внутри. Откладывались и откладывались на подкорке.       Уилл же всегда был симпатичным, а сейчас — так близко — и вовсе завораживающим. Знакомые родинки, которых, кажется, стало чуть больше: на виске, на линии челюсти, на скуле и самая заметная, магнит для взгляда — над губой.       — Ты пялишься на мои губы, — тихо заметил Уилл.       Не ясно было, сколько времени Майк вот так вот провел в своей голове, рассматривая лицо перед собой. Он смутился и попытался оправдаться:       — Я смотрел на родинку.       — Ты так смотришь на меня, что я…       — Что?       — Нет, забудь, — чтобы не соскакивать с кровати резко, Уилл просто закрыл лицо руками.       — Я хочу знать, что ты хотел сказать, — Майк легонько пихнул его локтем в бок.       — Чтобы потом снова перебить меня и не дослушать?       — Ну не вредничай! — начал было он, но спохватился. — Ну вот, я снова веду себя как не знаю кто. Ты так терпеливо отнесся к моей истерике, не давил.       — Просто я знаю кое-что о том, как это тяжело, — Уилл снова повернулся на бок. — Понимаешь, я вдруг понял, что все оскорбления, которые я слышал еще до того как узнал их значение — правда. Мой отец оказался прав, понимаешь? Он ушел потому что считал меня неправильным, и все эти годы мама и Джонатан убеждали меня, что он не прав, и я верил им.       — И он не прав! — почти выкрикнул Майк. — Ой, извини, я снова…       — Он прав, Майк. Он все это время был прав в главном. Впервые я услышал слово «педик» в отношении себя, кажется, еще до школы. Его тогда не устроило то, что я хотел желтый рюкзачок с красными вставками, и он купил мне с американским флагом, приговаривая, что тот слишком девчачий и с ним я буду как педик, — он прикрыл глаза после тяжелого вздоха. — Я спросил у мамы, что значит это слово, а она сказала, что оно плохое. Сейчас-то я понимаю, что она говорила именно о слове, а не о его значении, но тогда для меня не было разницы. И я запомнил только то, что быть педиком плохо не только для папы, но и для мамы. В школе нам всем объяснили, что это значит. Не понимаю, почему доставалось и вам с Лукасом, но тогда мне казалось, что это из-за меня.       — Хочешь сказать, что знал уже тогда? — Майк аж приподнялся на локте, чтобы быть ближе, чтобы не упустить ни звука.       — Нет, я вообще не думал о таком, мне поцелуи казались чем-то противным!       — Значит, сейчас не кажутся?       — То есть вчерашнего тебе было недостаточно, чтобы понять? — приподнял бровь Уилл, и до Майка дошло, что это самый настоящий флирт.       Он тут же стушевался, взволнованный этим открытием, а главное, тем, что он сам это начал. Еще пару дней назад ему бы потребовались усилия для чего-то подобного, как, кажется, вечность назад в доме на поверхности он бросил что-то двусмысленное лишь переступая через себя. Теперь же слова вырвались сами совершенно естественно, без лишних мыслей и опасений, как и должно было быть с Уиллом.       — Продолжай, — попросил он, чтобы не отвлекаться от рассказа снова.       — Как тебе удается меня постоянно перебивать? — спросил Уилл, впрочем, беззлобно. — Я говорил о том, что все кругом были правы, но мне хотелось доказать — неизвестно кому — что это не так. Отъезд отсюда, каким бы ужасным он ни был для меня, должен был помочь мне в этом. Надеялся, что расстояние вытравит мои позорные мысли и мы будем дружить, как раньше. Девочки не интересовали меня совсем, но это меня не беспокоило, я боялся именно того, что меня заинтересуют мальчики. Не ты — мой самый лучший друг, к которому я чувствовал что-то особенное, но готовился справиться с этим, а мальчики. Во множественном числе. Только так и случилось. В Калифорнии все более раскрепощенные, даже парни одеваются ярко и стильно, а не носят одни только вельветовые брюки и полосатые свитера, потому больше привлекают внимание.       — Что плохого в полосатых свитерах? — нахмурился Майк, хотя ему хотелось спросить совсем не об этом. Мысль о том, что Уилл заглядывался на парней в Леноре неожиданно болезненно отозвалась в груди, хотя с момента его признания он мысленно готовил себя к тому, что когда-нибудь у Уилла появится кто-то. В этом случае изолированность Хоукинса играла ему на руку.       — Ты неисправим!       — Прости-прости! Так что там с парнями в Кали? Тебе понравился кто-то?       — Мне не мог никто понравиться, я думал только о тебе, — серьезно произнес Уилл. — Но я постоянно обращал на них внимание. На руки, на шеи. Физкультура стала пыткой. Там никто не дразнил меня, но и в друзья ко мне не набивался, поэтому пока я завис где-то посередине — я был в безопасности, но стоило ситуации измениться не в ту сторону — все пропало бы. Может быть, будь я умнее, то начал бы встречаться с первой же девушкой, которая обратила на меня внимание — глядишь, и с Эл стали бы общаться тоже. Но я просто не мог.       — Зато это честно. Никто не заслуживает быть в таких отношениях.       Уилл как-то изменился в лице, вглядываясь внимательнее. Неосознанным, автоматическим жестом он поднес руку ко рту, словно стараясь не дать себе сказать:       — То есть, начиная встречаться с ней, ты уже понимал?       — Я не знаю. Правда, не знаю. Мне хотелось позаботиться о ней, мне хотелось прийти на Снежный бал с девчонкой, мне хотелось, чтобы она помогла найти тебя, но я не совсем понимал, что делаю. Это казалось правильным, таким, каким должно быть. Я балдел от того, что понравился кому-то, балдел от того, что первым из нас четверых поцеловался, но не особо думал о том, что делаю, что чувствую, и куда все это может привести.       — Ты был ребенком, — нетвердым голосом успокоил его Уилл.       — Это неважно. Я обманывал Джейн куда дольше, чем обманывал себя, а это уж точно меня не красит. Ты осознанно решил ни с кем так не поступать.       — Ты так говоришь, словно я весь такой непогрешимый! Но это не так, Майк. У меня было столько злых мыслей! Ужасных, просто ужасных.       — Не больше, чем у меня, — выдохнул Майк.       Он помнил, о чем думал, когда проснулся сегодня раньше времени, помнил, что снилось ему под утро, помнил, какие мысли атаковали его, когда он ворвался в ванную до их судьбоносного разговора, да и миллион раз до этого.       Едва выносимый кипяток душа, обжигающий кожу, распаляющий ее до красноты, ощущение, что только этим жаром можно выбить из себя все отвратительное и запретное, которое лишь пряталось под натиском высоких температур, но потом все равно возвращалось с удвоенным, утроенным размахом. Настоящий яд со вкусом ирисок или любимой колы, а теперь еще и губ Уилла.       — Ты просто не представляешь, что иногда происходит в моей голове, — опуская глаза продолжил Уилл. Румянец на его щеках сразу стал заметен.       Неужели ему тоже приходили в голову постыдные, грешные сюжеты, после которых стыдно смотреть не только в глаза окружающим, но и на самого себя в зеркало? Майку было сложно в это поверить, потому что годами голосок в голове твердил, что лишь он один такой испорченный, такой грязный, пусть он доподлинно знал о наличии у Лукаса под кроватью парочки порножурналов — и это при том, что у него имелась девушка.       Интересоваться сексом в их возрасте было нормально, большинство начинали заниматься им куда раньше, но одно дело то, что происходило между парнем и девушкой, и совсем другое — два парня.       — Сменим тему? — предложил Майк, чтобы мысли не завели его так далеко, что он не смог бы выбраться. Он был уверен, что его лицо тоже покраснело, а пальцы уже нервно теребили нижний край футболки.       — Я сказал, что думаю о нашем поцелуе. А вот ты — нет.       Наверное, Уилл хотел, чтобы это прозвучало твердо и даже обвинительно, но едва заметная дрожь в голосе и то, как тихо он говорил, выдавало его. Он тоже нервничал по этому поводу, пусть и не испытывал того же, что и Майк. А может быть, новое открытие и все то время, что они провели за разговорами в последние пару суток что-то изменили?       — Ты сказал, что ничего не чувствуешь ко мне, а потом меня поцеловал. Это, знаешь ли, сбивает с толку.       — Я не говорил, что не чувствую ничего, — поправил Уилл все так же тихо. — Я сказал, что не знаю, что чувствую. Видишь разницу?       — Не совсем, если честно.       — А если я скажу, что весь день думаю лишь о том, чтобы поцеловать тебя снова?       Майк не слишком хорошо считывал социальные сигналы, но Уилла он знал достаточно, чтобы понять — это было приглашение. Собственное «Оу» он уже вложил в чужие губы, подаваясь вперед с таким отчаянием, словно это разрешение, это позволение могли отобрать уже через долю секунды. Ему не хотелось думать о том, что еще двое суток назад его скрутила бы паническая атака, если бы он сделал что-то подобное. Он оставался в предобморочном состоянии только от разговоров! Сейчас же стало ясно, что откровения Уилла, его опыт помогли куда сильнее, чем он думал.       Здесь они были спрятаны от всего мира и могли делать что угодно, обсуждать абсолютно все. Сколько всего они уже произнесли вслух впервые? А сколько впервые могли сделать?       Уилл ответил на поцелуй с готовностью, видимо, правда ожидавший такого шага. Он, как в недавнем сне, ладонями обхватил его лицо, пока Майк неуверенно зацепился пальцами за край майки и притянул Уилла за талию ближе к себе.       Он приоткрыл глаза, чтобы убедиться в реальности происходящего, но, увидев лишь подрагивающие ресницы очень близко, тут же закрыл их, отдаваясь ощущениям. Делать это снова было легче, приятнее и естественнее — Майк не успел заметить, как его язык оказался у Уилла во рту, но наслаждался каждым ответным движением, чувствуя, как слабело все тело от этих ласк.       Столько лет жирная черная линия отделяла его от идеи, что происходящее сейчас возможно. Иногда он заглядывал за нее, но наказывал себя даже за мысли в ту сторону, но, оказавшись в замкнутом пространстве наедине, она словно поблекла. Майк стал заходить за нее все чаще и чаще, пока своими стихами, разговорами и вчерашним поцелуем не затер ее до состояния тонкой и бледной.       Ему хотелось уничтожить ее полностью, забыть о собственных запретах, а потому он сделал смелое и — да, снова — отчаянное — оторвался от губ, но прежде чем услышал реакцию на свое отстранение, ткнулся своими в линию челюсти, а затем ниже и ниже.       — Что ты?.. — начал было Уилл, но подавился своим вздохом, когда Майк прихватил губами кожу над пульсом.       Его тело тут же напряглось, пугаясь незнакомых ощущений, но, добравшийся до шеи, Майк не собирался останавливаться, плавясь от одурманивающего запаха, от осознания, каким мягким и податливым становился Уилл, как буквально растекался по постели и запрокидывал голову от того, что он сам делал почти наугад — целовать в шею Джейн ему даже в голову никогда не приходило.       Хриплый звук, незнакомый, но такой чувственный и сладкий, что волна прошла по позвоночнику, заставил прерваться. Уилл тут же прикрыл рот рукой, стесняясь, а Майк завороженно смотрел на то, как блестела шея от его слюны в тусклом бункерном освещении. Это зрелище отозвалось в брюшной полости чем-то нестерпимо горячим, почти пугающим, и он сделал первое, что пришло ему в голову — вскочил с постели и схватился за рубильник у потайной двери.       Тьма поглотила их, и Майк бросился обратно на постель, на ощупь находя руки, сплетая пальцы и снова припадая к шее, языком задевая кадык и стараясь контролировать себя, чтобы не оставить следов.       — Господи, что ты со мной делаешь? — шепнул Уилл со стоном.       — Что ты со мной делаешь? — в тон ему ответил Майк, возвращаясь к лицу.       Уилл слепо обжег дыханием переносицу, скулу, висок и снова вернулся к губам, чтобы не отпускать их в ближайшие минуты, часы, весь вечер и всю предстоящую ночь.