Подземелье без драконов

      Теперь им не нужен был повод, чтобы начать целоваться снова. К вечеру следующего дня это стало походить на одержимость. Утром они договорились, что будут вести себя нормально, но пока Майк подогревал воду для травяного чая, Уилл прижимался к его спине. Вода выкипела, а губы их припухли так, что любой, кто мог посмотреть на них, догадался бы в чем дело.       Но как можно было перестать, когда каждое касание ощущалось ярче, чем любое событие в его жизни за последние пару лет? Он словно заново научился дышать или ходить, и не мог нарадоваться на эту возможность. Поцелуи стоя отличались от поцелуев лежа в постели, а те, что они дарили друг другу сидя на диване совсем не походили на те, что получились за столом после завтрака.       Да, с Эл тогда, в четырнадцать, они тоже много целовались, но у Майка никогда не ныла от этого каждая клеточка тела в потребности снова и снова придвигаться ближе. Казалось, он сходил с ума не от самих поцелуев, не от трений губ о губы, не от переплетений языков, а от того, что это все было с Уиллом. Даже простые прикосновения к плечу или случайное столкновение пальцев будоражили так, что спирало дыхание.       Знание того, что в любой момент, даже просто проходя мимо, он мог легко взъерошить Уиллу волосы, чмокнуть в щеку или приобнять, оглушало. Нет, Майк не делал ничего из этого, потому что все еще смущался, но даже возможность пьянила.       Уилл же казался полностью поглощен новым опытом. То ли его чувства и правда сошли на нет, а оттого он легче к этому относился, то ли он просто не придавал этому такого большого значения, а может быть, возможность наконец-то ощутить физические проявления таких связей захватила его, не оставляя места смущению.       — Почему никто никогда не говорил мне, как круто целоваться? — спросил он, когда они уселись за стол поесть.       — Ты не верил нам! — Майк ткнул в его сторону обратным концом вилки. — Обвинял нас в том, что мы носимся со своими девушками.       — Нет, Майк, я обвинял тебя. Не остальных ребят, а только тебя, потому что ты буквально выпал из нашей повседневной жизни из-за всего этого.       Ему нечего было ответить на этот выпад. Он действительно почти полгода своей жизни все свое внимание сконцентрировал на Эл, съехал по учебе и почти перестал общаться с Уиллом. Как же давно это было, кажется, что в другой жизни. Изнанка тогда уже существовала для них, но не так как сейчас — всегда, без перерывов, без многомесячных пауз, каждая из которых в финале ощущалось так, словно все плохое кончилось навсегда.       — Эй! Ну и что ты понурился?       — Ты был прав тогда.       — А то я не знаю! — фыркнул Уилл и продолжил жевать.       — Чем займемся после еды? — спросил Майк без какой-либо задней мысли, просто чтобы перевести тему.       Приподнятая бровь Уилла, его взгляд, который, кажется, скользнул на губы, говорил красноречивее любых слов, и не то, чтобы Майк был против такого досуга, на который намекалось.       — Уборкой?       — Ну нет! Вчера стирка, сегодня что? Мытье полов?       — Отличная идея, — кивнул Уилл, вставая и собирая посуду со стола. — Готов уступить тебе коридор.       — Он же такой длинный!       — Зато не нужно ничего двигать, и никуда подлезать, как здесь или на складе, или в спальне. Возьму их, а ты помоешь в остальных местах, я где-то видел вторую швабру.       — А почему мы не можем просто поваляться и…       — И целоваться? — несмотря на то, что Уилл сказал это четко и не дрогнув голосом, он немного порозовел. — На самом деле, у меня ощущение, что губы скоро лопнут. Это всегда так?       Он задал этот вопрос так, что Майк почувствовал себя экспертом в области поцелуев, хотя уж точно не мог назвать себя таковым — Уилл был для него третьим человеком и первым парнем, а с тех пор, как он целовался не разово, а регулярно, прошло уже четыре года.       Еще немного поупрямившись скорее по привычке, чем из-за того, что ему правда не хотелось заниматься уборкой, Майк схватился за швабру и отправился в помещение с люком. Он понимал, зачем мыть полы в жилых комнатах или в ванной, но на кой им чистота там, где лишь лестница вверх и четыре стены, ему было не ясно.       Монотонные движения рук полностью отключили голову, и мысли уплыли снова к Уиллу, словно он ни на миг не мог перестать думать о нем. Яркими вспышками в голове возникали недавние сцены и отзывались теплом внизу живота.       Вот губы Уилла мазали рядом с ухом, вот его пальцы вплетались в волосы, вот его рука нерешительно танцевала у края футболки, задевая тоненькую оголившуюся полоску, и это отдавалось током по всей поверхности кожи и в мозгу, да так оглушительно, что его словно закоротило.       Быстрей бы закончить с этой уборкой, чтобы снова оказаться рядом, снова протянуть руки, снова опьянеть.       Швабра уже ходила по полу коридора сразу за первым поворотом, когда поток его мыслей, от которых все в Майке зудело, прервало какое-то шевеление справа. Он резко вскинул голову, чтобы определить, что именно заметило его боковое зрение, как тут же увидел мигающую лампочку. Рябь света была частой-частой, но при этом с маленькой амплитудой — свет не гас полностью, лишь становился то тусклее, то ярче.       Жизнь научила Майка, что это никогда не могло быть хорошим знаком.       Сразу вспомнилось, как несколько дней назад лампа уже мигала, при чем куда более явно и в более эмоциональный момент. Как он мог забыть об этом? Хотя, удивительно ли, если учесть, что случилось после: один откровенный разговор за другим, слезы, паника, а потом самое большое чудо в его жизни, сравнимое, разве что с тем мигом, когда Эл дала ему послушать голос Уилла по рации после того, как он уверился в его смерти.       Конечно, ему было не до чертовых лампочек, пусть хоть в за каждой из них скрывалось по взрослому демогоргону. Правда, пора было возвращаться к реальности, как бы ни было приятно только и делать, что целоваться.       По завершении мытья полов Майк обнаружил Уилла. Он перебирал одежду, сидя прямо на полу — чистом и даже не до конца просохшем после его усилий.       — Вот ты помыл в ванной, а я сейчас снова планирую расплескать там воду, — сообщил он, вытягивая из вещей серую клетчатую рубашку, которая словно специально дожидалась его там.       — Мыться до уборки тем более не логично, — пожал плечами Майк, усаживаясь на кровать.       — Жаль, что душ не работает. Никогда не думал, что соскучусь по школьным душевым.       — А вспомни, каково было мыться в индивидуальной ванной, которую ты делишь только со своей семьей.       — Интересно, мы будем жить так когда-нибудь снова? — спросил Уилл, оглянувшись на него.       — Будем, — кивнул Майк, хотя уж точно не мог дать никаких гарантий. — Застрянь ты тут с Дастином, у вас бы уже наверняка был нормальный душ. Он изобрел бы какой-нибудь насос.       — Застрянь я тут с Дастином, я не мог бы сделать вот так, — улыбнулся он с хитринкой и резко подался вперед.       Крепко схватив Майка за бока, Уилл потянул его на себя, и когда они оба оказались на полу, уже привычным движением наклонил голову для поцелуя. Он словно успел соскучиться по этому за то непродолжительное время, что они занимались уборкой, и будто торопился, двигая губами.       Они так и продолжали в этой не совсем удобной позе: Уилл стоял на коленях между широко раздвинутыми ногами Майка, а оттого теперь он немного возвышался, и Майку приходилось запрокидывать голову.       Руки уже знали, что делать, как поудобнее обхватить за шею, все еще пуская что-то, похожее на статическое электричество по пальцам и вверх, к запястью, к сгибу локтя и к плечу. Они из раза в раз тонули в хаотичном танце губ и языков, иногда от торопливости или неумелости стукались зубами, но Майк ни за что не променял бы и одну секунду этого на что-то другое.       Его повело, голова опустела, а рука, повинуясь одним только инстинктам, огладила спину Уилла и змеей скользнула под его футболку. Жар голой кожи поясницы ударил током, и Майк в испуге отстранился, переживая, что сделал что-то недопустимое.       — Что такое? — немного запыхавшийся Уилл, кажется даже не понял, что произошло.       Он всегда так очаровательно выглядел первые секунды после, что Майку хотелось зацеловать его снова за одно только это — потому, бывало, они так и не могли перестать, даже когда решали, что им нужно заняться готовкой или чем-то еще. Только сейчас он был больше напуган, чем очарован.       — Это, — ответил он задушено, и, иллюстрируя, поскреб неровными, чуть отросшими ногтями кожу под тканью.       — Оу, — выдал Уилл, невольно прогибаясь под незнакомым касанием.       Даже в тусклом освещении Майк отметил, как чужие руки, лежащие на его плечах покрылись мурашками, и ошеломленный такой реакцией повторил свое движение с чуть больше амплитудой.       Уилл выгнулся еще сильнее, почти вдавился грудью в его грудь, и, кажется, смутился своей бурной реакции, но вместо того, чтобы отстраниться, спрятал лицо в изгибе шеи Майка.       — То есть это ничего? — расслабившись от того, что контроль над ситуацией на его стороне, Майк продолжал водить рукой по спине, наблюдая за каждым видимым оттенком реакции. — Или мне убрать руку?       — Да, — непонятно на какой вопрос ответил Уилл.       — Давай чуть-чуть переместимся?       Не дожидаясь ответа, он убрал руки, и попытался подняться, но Уилл, красный-красный, подскочил и вышел из спальни. Неужели настолько смутился? Вроде бы между ними не произошло ничего принципиально нового, кроме этого прикосновения к спине, которое стало особенным благодаря контексту. Подумав немного, Майк поднялся тоже, чтобы убедиться, все ли в порядке.       Уилл обнаружился около умывальника с мокрым и уже не таким пылающим лицом.       — Ты в порядке?       — Да, да, — кивнул он своему отражению в зеркале. — Просто, небольшая сенсорная перегрузка.       — Ты мог меня остановить. Я не хочу делать что-то, что тебе неприятно.       Взгляд в мутной отражающей глади потеплел, и Уилл повернулся к нему, расставляя руки так, словно приглашал в объятия. Кто Майк такой, чтобы отказываться от них? Последнее время они именно что целовались — другие касания, кроме этого, нового, были второстепенными. Объятия, наоборот, всегда присутствовали в их дружбе раньше, в детстве, и то, какими новыми они ощущались сейчас, уже о многом говорило.       Стоять вот так было настолько удобно, словно их фигуры специально слепили друг под друга, причем раньше, когда разница в росте сильнее бросалась в глаза, ощущение не отличалось — они подходили друг к другу, как пазлы.       Как хорошо, что мысленный винегрет из сожалений о том, что Уилл не родился девочкой, Майк давным-давно пережевал и выплюнул. Сейчас он чувствовал мужской запах, обхватывал мужскую фигуру, знал, что перед ним — мужчина, и любил в нем это тоже.       Руки сами собой стиснули торс сильнее, а сердце забилось громче от нахлынувших эмоций. Они могли обниматься. Они могли целоваться. Они могли касаться голой кожи спины и, может быть, со временем делать больше и больше, и никто никогда не узнает о том, что происходит в этом подземелье.       Уилл своим дыханием щекотал его шею, и тоже сжимал объятия.       — Я хотел помыться, — напомнил он, в голосе слышалась улыбка.       — А я хотел поговорить с тобой про лампочки, — вспомнил Майк. — Помнишь, ну… тот день, когда я наорал на тебя?       — Который из них? — Уилл чуть-чуть отстранился, чтобы смотреть в глаза, но руки не разомкнул.       — Ну что ты начинаешь? Не так уж и часто я срываюсь. И мне всегда потом очень паршиво.       — А то я не знаю. Ты после ссор всегда похож на Честера. Он так же грустно смотрел после того, как его отругают.       — Ну класс, я похож на псину, — улыбнулся Майк.       — Не на какую-то псину, а на самого лучшего в мире пса! Так что там с лампочками?       — Когда я потерял тебя, и мы ссорились, когда ты впервые озвучил… все свои мысли о моем поведении… Лампочка мигала.       — Да? Я был там зол на тебя, так расстроен, что даже не заметил толком.       — А сегодня я заметил мигание в коридоре, и это меня беспокоит. Знаю, что это скорее всего по привычке, но ты вроде как что-то понимаешь в проводке.       — Хочешь, чтобы мы посмотрели позже, отходит ли где-то контакт? Хорошо. А теперь ты дашь мне помыться? Я приберу тут сам.       — Будешь набирать бочку? Поставить воду греться?       — Да я хотел так, обтираться холодной, — начал Уилл, но, видимо, заметив нахмуренные брови, остановился. — Что?       — Заболеешь! Давай я подогрею. Или…       Осознание ударило по голове точно, метко, а каждая клеточка тела напряглась. Изнанка любила холод, Истязатель любил холод, Векна любил холод. Уилл любил тепло.       — Господи, Майк! — Уилл разомкнул объятия и встряхнул его за плечи. — Я вижу о чем ты думаешь, но это никак не связано с изнанкой! Мне просто нужно обмыться после уборки, это пятиминутное дело. Вода греться будет дольше.       — Замерзнешь.       — А ты меня согреешь, да?       — Куда я денусь, — пробурчал он, отодвигаясь, сдаваясь.       И все равно он не успокоился до конца. Одна лишь краткая мысль разбередила все его старые подозрения. Не то чтобы он не доверял Уиллу снова, просто забеспокоился, а еще вспомнил то совсем неубедительное объяснение отсутствия, положившее начало его вспышке.       Так он и накручивал себя, шаркая из угла в угол кухни-гостиной, пока не подобрал забытую книжку, которую они неаккуратно сбросили с дивана вчера вечером, когда целовались.       Как Уилл успевал так быстро читать? Только пару дней назад он зачитывался Брэдбери, сейчас же он переключился на что-то другое. Судя по беглому взгляду на аннотацию, что-то о любви темнокожего к белой в пятидесятых — не слишком похоже на то, чем мог бы увлечься кто-то из них. Да, до того, как север Индианы перекрыли и у оставшихся жителей появились более важные дела, чем сплетни и козни, на пары вроде Лукаса и Макс обращали негативное внимание, но в основном либо отъявленные придурки, либо пожилые выходцы с юга.       Пропустив предисловие, Майк хотел лишь глянуть первые строки, но залпом проглотил страницу и приступил к следующей. Таким его и нашел Уилл.       — Интересно?       — Да, — кивнул он страницам, а затем поднял голову. — Почему ты выбрал именно эту книгу?       — Наугад. Но даже толком не начал. Думал, ты ждешь меня в спальне, чтобы греться.       Розовость щек добавляла ему очаровательности, и его — живого, улыбающегося, намекающего, Майк никогда бы не променял ни на одну книгу мира, даже на излюбленный Властелин колец.       Уилл выглядел более смелым в порывах при всей своей природной скромности, и это тоже восхищало, а еще приятно будоражило знание, что дело в доверии — только ему дозволено познакомиться с такой стороной того, кого он знал всю жизнь. Эта капелька артистичности всегда жила в нем, но сейчас раскрылась очень неожиданно в кокетстве, от которого мозг Майка ожидаемо плавился и плыл.       Он протянул руку, и Уилл переплел их пальцы. Его смущенный вид побуждал действовать, и Майк потянул его на себя, и усадил на колени, одурманенный до такой степени, что не задумываясь решился проявить инициативу. Уилл устроился поудобней и придвинулся ближе, так, что его колени прижались к бокам Майка по обеим сторонам.       То было похоже на ловушку — его зажало между спинкой диванчика и Уиллом, но такое заточение он готов был сносить вечность.       — Я не тяжелый?       — Нет, — почти бездумно Майк положил ладони на чужие бедра. — Расслабься, — добавил он, обращаясь то ли к себе, то ли к Уиллу, то ли к ним обоим.       Ему стоило лишь наклониться, качнуться вперед и поймать губами губы, чтобы снова перенестись в иной мир, где существовали только они и их желание быть друг с другом. Никакого осуждения, никакой неправильности, никаких посторонних мнений. Только Майк продолжал просто вглядываться в глаза-хамелеоны, поражаясь тому, насколько они теперь близки — физически в том числе: он мог разглядеть каждую пору на носу, каждый проклевывающийся волосок на подбородке.       На него снова накатило это чистое, не испорченное никакими запретами, условностями и нормами чувство огромной любви к одному этому человеку, которого он знал с пяти лет, которого столько раз невольно обижал, и который всегда его — идиота — прощал.       Это чувство забурлило в нем, зашипело и стало подниматься от сердца и живота выше, к горлу, но сказать все вот так, просто, словами, у него все равно не хватило духу.       Чтобы дать выход этому чувству, которое давило и распирало, он все же подался к губам, но не так, как они делали до этого, а медленно и плавно, сначала задевая только лишь уголок, который прямо под его касанием дрогнул в улыбке, а затем уже прицельно, но сохраняя тот же неторопливый темп. Хотелось сказать все, что на душе хотя бы так, если не получалось словами, а потому этот их поцелуй отличался от предыдущих щемящей нежностью и головокружительной чувственностью.       Уилл холодными ладонями обхватил его лицо, и пока большими пальцами бездумно поглаживал кожу щек, они теплели, теплели и согревались от полыхающего в Майке огня. Он горел там давно, но раньше был спрятан, загорожен и оттеснен так глубоко, что ему требовалось для баланса внутреннего и внешнего обжигаться кипятком. Теперь же баланс был достигнут, огонь не сжигал, не ранил, а грел, подпитывал.       Кажется, они оба понимали, как этот их поцелуй отличался от остальных. Майк отстранился и запечатлел замершего на долю секунды с закрытыми глазами Уилла. Его ресницы трепетали, а грудь вздымалась, и весь он был таким теплым, таким близким, таким…       — Ты красивый, — вырвалось изо рта шепотом, но оглушительно громко в звенящей тишине.       И снова румянец опалил Уиллу щеки, и снова Майк не смог перед этим устоять — проследил его цепочкой поцелуев, похожих на мелкие птичьи клевки, до виска, а там зарылся носом в волосы, чуть влажные на кончиках, и шумно вдохнул.       Рука с лица скользнула к шее, и ниже, по впалой груди, которой он на самом деле страшно стеснялся, да замерла четко напротив сердца, которое стучало громко и часто. Он не успел смутиться — Уилл перехватил его руку и положил точно также на себя, где отбивался такой же заходящийся ритм. Это тоже было красноречивее слов.       Пусть они теперь и обцеловали почти все углы проклятого бункера, Майк никогда ни на минуту не забывал о том, что для Уилла это все могло иметь совсем другое значение, чем для него. Да, он малодушно позволил себе пропасть и утонуть во всем этом новом и пьянящем, но с оговоркой, напоминание о которой в голове он душил, душил и душил.       Сейчас же, сидя вот так вот с руками на сердцах, запахом в легких, с неиспарившемся следом нежного поцелуя на губах, Майк почувствовал, что этой оговорки больше нет. Она то ли растаяла под напором его огня, то ли затерялась где-то в трещинках их губ, то ли сморгнулась ресницами Уилла, как случайная соринка.       Мог ли он ошибиться? Мог. Но сидя вот так, с Уиллом на своих коленях, он с готовностью ему доверился. Судя по не сходящей с лица улыбки, Уилл все понимал, и принимал это доверие со всей свойственной ему чувствительностью — до повлажневших глаз, и чтобы не поддаваться эмоциям окончательно вернул их на уже знакомую и — кто бы мог подумать — привычную почву быстрых жадных поцелуев.       И так растревоженное сердце разгоняло кровь по венам быстрее и живее. Поддавалась на этот раз оформленному желанию повторить то, что было в спальне, Майк скользнул ладонью под рубашку Уилла, снова добиваясь от того восхитительной дрожи.       Ему абсурдно хотелось иметь два, а лучше три рта: чтобы не отлипать от губ, от влажного и осмелевшего языка, чтобы снова припасть к шее и остановиться на том волшебном местечке, давление на которое вызывало потрясающие звуки, чтобы низко наклониться к уху и сказать что-нибудь стыдное, но искреннее о том, как ему нравилось делать все это с Уиллом.       Низ живота давно припекало, а теплая кожа поясницы под пальцами и то бьющее током чувство, которое возникало каждый раз, когда чужие пальцы скребли под линией роста волос, сделали происходящее слишком острым, но Майк не собирался останавливаться. Он просто не мог. И не хотел.       — Если мы продолжим, то, — начал Уилл почти ему в губы.       — То? — прекрасно понимая, о чем речь, спросил он.       — То сможем ли мы остановиться?       — А нужно?       Словно не понимая, шутил Майк или говорил серьезно, Уилл чуть отодвинулся, вглядываясь в его лицо. Страшно представить, какое полное отсутствие интеллекта он рисковал увидеть — голова не соображала, а лишь подкидывала все новые и новые сценарии возможного продолжения.       Наверное, этого ошалелого взгляда оказалось достаточно — Уилл наклонился снова, придвинулся ближе, вжался всем телом, да так порывисто, что Майк, осмелев, одной рукой под рубашкой двинул выше, к лопаткам, а вторую, наоборот опустил ниже поясницы, да нерешительно притормозил в районе крестца.       Если у него и оставались какие-то жалкие крохи разума, пока они продолжали свои жаркие развязные поцелуи, то они исчезли к чертям, к демогорганам и к любой другой нечисти, когда Уилл вдруг непроизвольно, забывшись, толкнулся бедрами.       Все происходящее вдруг стало слишком реальным, тело, конечно же, среагировало тут же, притираясь навстречу, пока Майк судорожно захлебывался звуками, которые он никак не мог издать и потому что стыдно, и потому что рот был занят, а его не планировали отпускать.       Его и пробрало удовольствием незнакомого толка — в нем было куда меньше физического, потому что того контакта, что у них получился, не доставало, — и почти трясло от накатившего неприятного волнения, продиктованного отодвинутыми саморазрушительными мыслями. Уилл вроде бы только что полностью поддался новым ощущениям, как вдруг отодвинулся, потому что мгновенно считал перемену в Майке.       Теперь накатил стыд, при чем какой-то особенно горький и едкий — вроде бы сам дал зеленый свет на какое-то гипотетическое продолжение, и сам же сбил настрой.       Уилл, несмотря на возбуждение, заметив которое, Майк старался больше не опускать глаза, заговорил:       — Ты же знаешь, что мы не делаем ничего плохого, правда? Но если для тебя это слишком, мы можем притормозить.       — Ты же сам сказал, что мы не сможем.       — Ну это же фигура речи, Майк! — он аж всплеснул руками. — Я не хочу делать что-то, чего не захочешь ты.       — Не хочешь?       — Ну же! Ты понял о чем я!       Майк кивнул и подался вперед так, чтобы соединить их лбы. Ему потребовалось некоторое время, чтобы выровнять дыхание и действительно пропустить через себя слова Уилла. Головой он все понимал, но глубже, на чувственном уровне ему все еще было тяжело смириться с тем, что им правда можно заходить дальше, тем более, что их тела просто вопили о таком желании.       — Ты прав, — кивнул он, ненароком задевая носом нос. — Просто мне…       — Можешь не объяснять. Я понимаю, правда. И я готов притормозить, тебе не нужно ни о чем переживать.       — Почему ты?..       — Я же сказал, что понимаю, — Уилл снова обхватил его лицо ладонями и чуть отодвинул, чтобы было удобнее смотреть в глаза. — Мы же доверяем друг другу, правда? Мне кажется, это самое важное.       Выдержать этот пронзительный взгляд Майку было сложнее, чем он полагал, но на его попытку снова вернуться к поцелуям, Уилл уклонился. Первая вспышка обиды от этого жеста быстро прошла, потому что его заключили в крепкие объятия.       — Нужно разговаривать, — шепнул он прямо в ухо, посылая волну мурашек по шее. — Я не хочу, чтобы из-за очередной недомолвки мы снова отдалились.       Хотелось пообещать, что он не допустит такого, что с этих пор всегда будет проговаривать свои страхи и сомнения четко и ясно, но Майк знал, что не может этого гарантировать. Его панцирь так закостенел за эти годы, что от его детской привычки всем делиться с Уиллом осталась лишь тень, потребность, на реализацию которой ему почти никогда не хватало сил.       — Давай продолжим и посмотрим, куда это нас заведет? — заговорил он наконец, чувствуя, что ему хочется снова ощутить всю эту мешанину чувств.       Дважды предлагать не пришлось — Уилл тут же облюбовал местечко у него за ухом, пока Майк возвращал свои ладони в их новое любимое место — на спину под рубашку. И снова с разгона они разгорячились быстро, так, словно не было этого перерыва.       Когда все снова приобрело опасную остроту, когда похожая волна страха приблизилась, Майк наоборот только усилил свой напор, и неудобно согнул правую руку, чтобы пропустить ее между их телами и остановить в опасной близости к чужому паху.       Интенсивность поцелуев заставляла все тело гореть, а от мысли, что он правда преодолеет сейчас очередной барьер, с ним случилось нечто невообразимое. К тому же, нервы плавились от желания получить такое касание, пусть даже мимолетно, поэтому он все же отважился подарить его Уиллу.       Реакция не заставила себя ждать: у Уилла сбилось дыхание и он стал хаотично тереться о ладонь, так увлеченный этим, что потерял всякую способность отвечать на поцелуй. Майк разрывался: ему хотелось и изменить как-то их положение, чтобы самому иметь хоть какое-то облегчающее давление, и сконцентрироваться только на еще робких движениях своей руки, на прицельных поцелуях в шею.       Краем сознания он уловил какой-то инородный шум, но все оставалось неважным, кроме тяжело дышащего Уилла, изо рта которого то и дело вырывались крошечные звуки, которые что-то делали с внутренностями Майка, заставляя их по ощущениям меняться местами.       И вдруг раздался грохот. Не слишком громкий, но очень слышный, словно за стенкой уронили что-то очень тяжелое, а затем уже совсем неожиданное — гулкие голоса.       Они замерли от неожиданности, но разобрать ни откуда шел звук, ни что именно говорили, они не могли. Одна из раций, что лежала на полке здесь же, давно молчала — кажется, они обе все же были неисправными. Майк, соображающий сейчас чуть яснее, чем Уилл, уже помогал ему встать и сам поднялся тоже с намерением взять в руки топор.       С оружием в руках он пошел на выход из кухни, но из следующего помещения с металлическими шкафами перемещаться в коридор не торопился, прислушиваясь.       — Уилл! Майк! — глухо из-за толстых стен донеслось снаружи.       Уилл опередил его — рванул дверь и выскочил в коридор с арбалетом в руках.       — Мы здесь!       Майк последовал за ним и увидел в противоположном конце коридора Стива. Забавно, что его первой мыслью было то, что он наследит своими грязными ботинками по помытому полу, а не то, что их заточение наконец-то подошло к концу.       Что удивило его еще больше — Уилл бросился к Стиву с объятиями, хотя Майк как-то раньше не замечал между ними особой близости.       — Наконец-то мы вас нашли! Они здесь! — крикнул Стив себе за спину, пока неловко похлопывал Уилла по спине.       — Они в порядке? — послышался чей-то еще голос со стороны комнаты с люком и только тогда на Майка обрушилось осознание того, что они теперь могли вернуться домой.       Он чуть ли не оттолкнул всех с дороги и ринулся к лестнице, лишь кратко здороваясь с мистером Кларком, который только спустился. Ему срочно нужно было оказаться на поверхности, вдохнуть, увидеть небо, чтобы убедиться, что свобода ему не снилась, а правда пришла к ним на порог в лице Стива Харрингтона.       Время близилось к закату, в воздухе чувствовалась свежесть, которая обычно наступала после дождя, а в траве хлюпало, но он не обращал на все это внимание, потому что сразу же увидел на поверхности маму.       Кажется, остальные тоже выбирались из бункера, но ему уже не было до них дела — мамины руки, ее выражение лица и причитания снова убеждали его в том, что о нем кто-то печется, что он кому-то нужен, о нем беспокоятся.       Крепко обхватывая мамины плечи, Майк щурился на солнце, которое словно специально, чтобы поприветствовать их, показалось из-за сероватых облаков. Он все еще не мог поверить в то, что они наконец-то на поверхности, что их заточение закончилось.       Уилл перехватил его взгляд, и тут осознание их положения оглушило его. Они не могли больше делать все то, чем занимались в бункере, и кажется, его лицо выдавало панику. Ни улыбка в ответ, ни совершенно расслабленная поза никак не помогли остановить закручивающийся разрушающий водоворот мыслей в голове.       Майк не улыбнулся в ответ и отвел глаза. Солнце снова скрылось за облаками.