Мальчик — призрак, мальчик — гитарный нейлон

«Паук многорук» — слышится в толпе, не громче детского сна, не тише перемалывающих новорожденную мышь челюстей — Фрэнка ловит на крючок ослышка, мираж, он бешенно крутит головой, вместо рыжих труб, ограничивающих газон, просвечивается узкое лохматое личико с вкраплением глаз, Фрэнк чуть не заезжает по ним коленом, отлетает на другой тротуар, снова скользит — чёрт трудится и пришивает к кедам кремовую подошву, а сейчас посмеивается с дьявольских низин. Фрэнк соглашается, паук наматывает эту планету на паутинный ус — слышен хруст, это девочки неудачно съезжают с заледеневших овощехранилищ и ломают позвонки — Фрэнк смаргивает снег, девочки склеиваются в одну, и чёткую, с гранями слёз, щёк, помпонов от шапки, она отвлекается от дробящей боли на катящееся веретено волос. Фрэнк оставляет девочку позади, она снова начинает вопить, её поддерживают собаки, торговцы самопровозглашенных рынков, сплетницы молочных лавок и автобусы — сознание бежит быстрее их колёс и скоростных ножек у электричек-сороконожек, Фрэнк плюёт на лёд — ведь время не ждёт, ни пауков, ни тем более нетерпеливых людей. Паук многоног, пробует лапы, сплетённый из тростника и седин отработавших гнезд — раз, и улочка заворачивает к транспортному узлу, Фрэнк прибавляет шагу, из автобусов и их половинок пышет жар по ногам — Фрэнк отворачивается от их широко поставленных глаз — доставщики пиццы сыты пробежками и тяжестью сумок за плечами, сверху этого ничего не падает, ни мелочь на утеплённые разъезды, ни греющий язык излишек продукции в побитой коробке. Фрэнк скидывает шапку волос со лба — а нет, всё-таки сверху что-то сыпет — мир засыпает натёртый на тёрке варёный белок — мир превращается в выбеленное склизкое яйцо, это чуть подтаявшая зима или заснеженная весна. Широкий шаг, широкий мазок взгляда, никто не смотрит на разлетающиеся кудри, Фрэнк шлёт к чёрту старую кличку, — и то, как примеряет её — закапывает под сошедшем с крыш снегом и копьями из сосулек, по двадцать штук в сугроб, единороги тоже замёрзают, деточка — Фрэнк соскальзывает с дорожки на неожиданно голый асфальт, с дороги снимают кожу, а та не стыдиться, прикрывается только тонким слоем снежка. Паук многолик — два, Фрэнк проходит университеты и кирпичные арки, раньше дом выкрашен в зелёный, а до — в цвет песка, сквозь сегодняшний темный загар настойчиво проступают бывшие обличья, Фрэнку в лицо несётся аромат фастфуда и новорожденных блинов, долго нацеливается, но совсем не сбивает с ног, Фрэнк попросту проглатывает его — и шагает дальше, почти не сверкнув клыками. Дети с надутыми санками в комиксах-комбинезонах или люминесцентных куртках, мех оттягивает воротники, ботинки, шапки — у выросших его намного меньше, только варежки колют взгляд — подростки шагают с громоздкими наушниками, такие носят динозавры и роботы до известной антропоморфной революции — ни румянца на щеках, ни яркой крови, только закованный в бронь мозг и белая, на вид не соображающая дальше вписанных программ, болванка головы. У Фрэнка тоже есть такие — одни белые, так как сходят с ангельского крыла под день рожденье, Фрэнк до сих пор не верит и удивлен, что кто-то из давних пор помнит его имя. А вторые забытые, с отходящими контактами, чуть порванной резинкой на левом ухе, не принимающие заряд, морковные — тошнотворно-правильный сок, Фрэнка выворачивает от небольшого напоминания — в тот проклятый апрель он питается им и даже пробежки до первых трамвайных звонков кажутся вкуснее этой растительной дряни. Фрэнк переходит дорогу, сворачивает во двор и по немного подгнившему от морковного воспоминания сердцу заряжает барабанная палочка — паук разевает огромные, как рояль, жвала, и зевает — он конечно могуч, но главное — он спит. Три — Фрэнк на катке. Как настоявшейся химической газировкой в лицо, горстью снега, морской, заледеневшей водой — мир на катке строится кольцом: от входа до трейлера с кассой и прокатом, затем на каток, и вход обращается выходом. Мир льда тоже окольцован, сходишь с наземной плитки в неземную круговерть, против часовой стрелки, тут кольцо выбивается коленями, слезами сопливой беспомощной малышни, хрустом льда о челюсти лезвий. Фрэнк приподнимается на носки, бряцает взглядом о лёд — десятки метров, по которым скоро прокатится его голова, к центру расчищен до девственной голубизна, края же совсем припорошены, у правого края мальчики спасаются от школьной скукоты и швыряют пластиковую шайбу, та вязнет в снегу, как самый дрыщавый среди них, но не умеющий стоять на коньках. Фрэнк запрыгивает в трейлер проката — по носу щёлкает тепло прессованных опилок стен, шаркают куртки, матери тащат детские поручни — громоздкие ходунки, составленные из труб — через неудобные узкие двери, из окон таких трейлеров обычно вылетает посуда или тела неверных, не угодивших жён, разбитыми губами в газон — ребёнку явно не до замёрзших рогов пони, сваливающихся с крыши. Обложка официальной книжки, две купюры, коньки как кеды, черные, в белых шрамах шнурков, лавка — слезшая краска, шаткая походка — расстёгнутая снизу куртка, хвост от собачки замка отцепляется и на улице, и на квартирниках, в тонких, как лапы пауков, коридорах кто-то цепляет Фрэнку крышечку от алюминиевой банки — теперь душа газировки не только в нём, но и на нём, можно пускать солнечных зайчиков, за секунду и на миг сжечь чужие глаза — ещё и позвякивает об угря застёгнутой молнии. Коньки лыбятся шрамированными, почти зашнурованными ртами, шнурки вблизи сероватые, с подавленными краями, пластиковые утончающие, упорядочивающие нити шнурков уже съедены невидимым монстром — сложи пополам, потом протискивай обугленной башкой в отверстие, лови с той стороны, Фрэнка завязывает отличные банты. Как усы огромного арктического кота — Фрэнк поднимает голову, и видит мальчика, косой пробор каштановых волос, округлые щёки, чуть уставший взгляд, ничем не примечательный, с лимонными молоточками для ослепления водителей на сумке — светоотражатели улыбаются и переворачивают глаза-запятые. Мальчик вылетает из головы как перо из подушки во время яростного детского боя, туда же примешиваются зубы и последний смешок перед слезами — Фрэнк вылетает из трейлера не медленнее, может быть, даже и быстрее, шаг как взмах — кисти, волшебный палочки, пера — галопом по плотно спрессованной резиновой крошке, спотыкаясь на стыках нарезанных ковриков, — лезвия впечатываются в лёд, на нём и шаг, и бег ощущаются как полет на метле, а не серая рутина. Мятный леденец холода пробивает и лоб, и нос, до самого основания мыслящего вещества — руки врозь, по ним протекает изморозь, сначала красная, как печь, а потом фиолетовая — Фрэнк ощущает себя полупрозрачной рыбой со светлыми глазами, созерцающими только смерть водорослей и повал ивы у родного пруда. И вёртким, самым сытым мальком, уходящим от невиданных размеров большого рта и зубов, как шампуров — насыщенный ветер выбивает из глаз соль, рисует ей в уголке глаз, запевает рассказ о всевозможных простудах — порывы как резные слова, — лохматят кудри, отгибают их от ушей. Фрэнк обгоняет подружек, взявшихся за руки, вспоминающих юность стариков и женщину, пытающуюся проехать задом-наперёд — коньки изгибаются улыбкой, задирая передний и нижний край, в ней запекается рыжее солнце. К темноте хозяева местных небес разливают едкие чернила и удваивают выброс облачного праха — как бесконечная сетка глаз прожорливых мух загораются фонари — за воротник забирается стая птиц, клювы не толще ресниц, и щиплют основание шеи. Фрэнк пытается проехать на одном коньке, как тогда, в буднично-школьном, со строго низким небом цвета журавлиного крыла, весна в таком хмуром мире даже не снится, видится другое: клёво отсалютовать еле передвигающим ноги, шатающимся ребятам. Конёк проскальзывает, колено подгибается, мир замедляет вращение, континенты сжимаются, трещит скрепленная асфальтовым пластилином земля, на пленке глаз оставляет размытый след трейлер проката и чья-то банановая куртка. В тучной голове гремит гром, звякает цепями цербер, — в лицо ударяет снежная звезда, искрящимся кометам под ним не будет конца — Фрэнк отклеивается от сугроба, сваленного на место бортика. Горячий и саднящий рот облепляет льдистое сердце зимы, мир возвращает движение, но ещё не полностью снимается с паузы — небо качается маятником. Фрэнк пересчитывает коньки, шнурки, пальцы — всё на месте, сугроб ничего не отнимает, кроме размазанного следа, Фрэнк покидает его одним сильным толчком. Фрэнк как убитый мальчик-паж в пряных позолоченных опочивальнях, расшивает гобеленны красным бисером — старается ввинтиться в лёд, но получается только ударить плечо, банановая куртка и точно в тон шапка — никак не разглядеть лица внутри — хочет, кажется, что-то сболтнуть, игривое, пёстрое, Фрэнк вспоминает раскрашенные дома, вишнёвые распрямлённые пряди волос — рассекает и задом, и передом, и задрав одну стопу, — балерина с сожжённой пачкой — из-под бананового пуховика фыркают и цедят: «фрик». Летит едкая ледяная стружка, Фрэнк морщится — паук, выплетающий тонной облаков давится усмешкой, «всё-таки скучаешь?», Фрэнк зашторивает затылок, добавляет пауку сырья, разгоняется быстрее дикой кошки, бегущей за зайцем — становится единой кровью с ветром, бьющим глаза, круто поворачивается, сухо скрипнув лезвием коньков, и так целую бесконечность — пока не продавиться бок у лежачей восьмёрки, не треснет слизистая корочка глаз, не слезет кожа от вымытых слёз. Возвращаться в плотское тело из обличья урагана, сносящего скирды, собак с лап и домики с умильными девочками муторно, долго, в затылке скапливается ртуть, тяжеленная глина, и давит вниз — если зайти в автобус, то голова мгновенно выключит самовольное «я», собирающее мокрый снег за уши и гонящее, роняющее тело. Фрэнк косолапо сходит со льда, по самым точным подсчётам у него остаётся время для неспешной расшнуровки и небольшой очереди перед окошком проката — часы а-ля остроконечная англия, привинченные к столбу, они то безбожно опаздывают, то шагают на полутора часов вперёд, самая тикающая сегодняшняя странность — часы шагают вровень с солнцем, возможно, отстают, но не утверждают про полдень в чернильной темноте. Фрэнк ощущает во внутреннем кармане несущественную, не должную существовать пустоту, голову в миг окатывает ледник — из кровоточащего брюха высовывается оперение стрелы — мир не падает вниз маслом, но начинает вращаться быстрее. Пингвинов сносит с полюсов, они прокатываются животами по космическим льдам — Фрэнк застревает, мимо проходят и отложенные минуты, и несгибающиеся коленки детей, и распушившееся шпицы с мокрыми улыбками, мир суживается в скорлупке — от яйца до кончика кошачьих ушей — что-то тычет Фрэнка в предплечье. Номерок, а с ним тот самый мальчик, уже без перчаток, на большом пальце ягода мозоли, на щеках яблочный румянец. Стандартное «вы обронили», а нет, более дружелюбное: «у тебя выпал». Паук перестает храпеть и ошарашенно поднимает голову — глаза как ртутные луны — где-то глубоко внутри вопит исследователь: «обнаружена контактная иноземная жизнь!»