Мальчик — призрак, мальчик — гитарный нейлон

Зима раскалывается на две верфи, сначала идёт больное, с вмятыми челюстями, как картонными коробками, с криками между дубово-бетонных стен, жалкими взглядами собак и «мальчик, давай коробку, не бойся», и чем-то ленивым, медленным — двигающееся черепашье гнездо — согретым, пушистым, как брюхо заспавшегося кота. Внутри Фрэнка до сих пор вопит, кричит, седеет и теряет бесцветные патлы учёный, обнаруживший на далёком спутнике самой дальней звёзды воду — не затыкается, не осекается, ведь из воды высовывается не просто брат по разуму, представитель жизни, а друг с гитарным грифом в руке. Фрэнк поражен, что снова верит, светится, прогуливается с таким непрочным «друг» — однако тот прерывает шок и раскрывает ошеломляющую тайну: в съёмной квартире работает дверной звонок. И ещё скирду других тайн: можно добиться милости магнитных дверей, если дёрнуть их примёрзшие бока вдвоём — после смен язык во рту как ломоть свинца, у глаз не видно конца, они сливаются в одну зрячую лужицу — с гулким эхом по лестнице бежит «пока!», Фрэнк машет из-за двери, обнаруживает ключи на синей заплатке коврика — в скулящем кармане оказывается дыра. Несколько способов добычи газировки из алюминиевых банок — от медиатора до ножа, — парочка лучших фирм лейкопластырей от мозолей, для заживления резаных ран и другие, для потрескавшийся кожи. Как склеить раскладывающийся ромбик, предсказывающий судьбу, или широкую ломаную, меняющую шкуру — Фрэнк предпочитает не вспоминать сколько слёз проливает его умильная мини-версия над поделками и аппликациями. В голове гудит паровозная труба, широкая, длинная, пронизывающая зовом все поезда — теперь дорога до катка проходит быстрее, теплее, обратно, правда, в толчее — прыгает на чешуе дороги автобус, пол впитывает размокший снег. Джерард подпирает тонкое окно, ковыряет мозоль на безымянном пальце, Фрэнк отдирает его руку от другой — в ход идут камень и ножницы, Фрэнк хоть и подставляет лоб для щелбанов, рад за оставшиеся мозоли, потревоженные только струнами и за отвлёкшегося Джерарда. Ехать веселее, чем идти, пусть слегка посвистывают уши, не так часто всплывают отражения прошлых путей, ведь рисуется что-то новое — у паука дрожат коленки на седьмой и восьмой лапке, это верная примета к скорым изменениям, так и знай, — Фрэнк отвлекается от сочинения наставнических легенд и понимает, что выигрывает три партии подряд. Лоб под шапкой Джерарда дышит жаром, как па́ром паро́м — сплюснутая ящерица шрама на виске — ноготь соскальзывает с подушечки точно в её тельце, точечно, подчёркивая, а не раздавливая совсем. Джерард рассказывает про большие классы, листы картонов и цветных бумаг, строгость учительских голосов и разбитое в щепки окно — в классе извергается вулкан, только не магмой, а сделанным из угля и космического ветра драконом, или он просто влетает, сбивая неудобные громоздкие парты и пеналы с них, визжат девочки, вскакивая на стулья. Джерард помнит золотые тяжёлые перья, птицу стерха и далёкие потолки больницы — «наверное, что-то читал про них» — и странные взгляды одноклассниц, и целый месяц в кабинете другого крыла, где ходят и учатся только взрослые, уже курящие, уже не носящие жакеты и брюки со стрелками. Фрэнк прыскает с «уже курящих», смех на двоих перебивает неожиданно включившийся робот — голос как антисептик, бесцветный и лишающий цвета — освобождайте выдавленные сидения, разгильдяи, вы на месте. Каток становится более живым, появляются детские голоса, неплотные штекеры или мембраны наушников, можно подслушивать чужие мыслевыводители или просто музыку — Джерард отдёргивает, говорит «это неприлично», Фрэнк живо отводит нос — трейлер шумит, как улей, работающее осиное гнездо, там возводятся стенки, в другом угле стерегут королеву, и нет ни единого лишнего места. Гнётся под лезвиями прессованный фарш резины, или лезвия гнутся об него — смотря кто шагает. Фрэнку достаются те же самые коньки, как на первой встрече, с потертыми носками и подавленными шнурками, сложи дважды и туго затяни — Джерарду же достаётся не серо-белый рот, а рыжий — апельсиновый дух, новогодние блюдца, толстая кожура, если фрукт плюнет в глаз — ослепнешь и превратишься в мудреца. Коньки отливают зеленоватым, этакие тропики, джунгли, не хватает пеликанов с запасом рыбы и попугаев с толстыми, как скорлупа кокоса, клювами. На коньках Джерард похож на пингвина, неповоротливого арктического увальня, он ходит, как дети, как по земле или плацу, а не по замёрзшему телу полубога — впрочем, через десяток падений, несколько совместных встреч он едет где-то рядом, и уже сгибает колени, и коньки показывают зубы, вгрызаются в лёд, а не оставляют беззвучные следы — замёрзшие пальцы птиц. Колени в снежной крошке, снятые льдом и скоростью заусенцы, кружевные кровавые припёки на костяшках, Джерард, заклеивая Фрэнку пальцы под светом остановочного фонаря отмечает, что он очень травмоопасно падает — Фрэнк соглашается, рассеянно улыбается, размазывая чуть пробитую губу по зубам. После головокружительных катаний — от бега наперегонки, когда лезвия осекается у обоих и мирного, словно отсутствующего лежания на снегу, вокруг кружат люди, а Фрэнк почти касается чужих ладоней — по паутине-колыбели пробегает безобразный, как в самый первый раз, ток. Он ускользает вперемежку с секундами, новым кругом, словами, несильно стукнувшимися головами, после круговерти неожиданно сытно — Джерард угощает, Фрэнк первые несколько раз заминается и отказывается, а за тем соглашается. В съёмных чертогах из еды есть только крысиные хвостики — ведь доставщики пиццы, бегающие и в утренние, и в вечерние смены сыты одними пробежками и завязши и кедами в песчаном снегу. «Хи-хи!» — смеётся гадкий, как моль, старик-работодатель, тянувшийся ещё с таких давних пор, когда мир не знает про паука или красоту рубиновых волос. Он помнит и часто припоминает кеды, набитые травой, джем на мягком хлебе, заборы, шрамы, воротнички от футболок, прыжки по трубам, как остроносые девочки делают колесо и совсем не боятся свалиться. Самая вёрткая и сильная говорит, что Фрэнк похож на тонконогого, летучего и почти незаметного, бархатного на ощупь, тогдашний Фрэнк садится рядом с ней, свешивая ноги с трубы — сегодняшний чуть отодвигает парочку. А затем соглашается на блинную, мигающую гирляндой букв через дорогу от катка — маленькое окошечко, барные стойки вдоль прозрачной стены, никого ни в помещении, ни в голове у кулинара — показывается хрусткая бумага, подложка — и во рту тает блин, мажущий шоколад и кисло-сладкий банан, Джерард предпочитает что-то взрослое, рыбное, Фрэнк же не может отстать от приторной детской мечты — вроде бы на какое-то из дней рождений уже пауку достаётся целая партия самодельных блинов, и шоколад в них правда слаще. Как пломбир рук, убирающих сожженные в уголь пряди на ухо — Фрэнк или ловит призрака, радуется, что через столько дней и недель можно расспросить обо всем, услышать дорогу к чёрту или послать по ней самому — или Джерард делает то же самое, но вскользь, когда Фрэнк поднимает голову, тот занят своей сытной рыбой и явно не собирается оставлять её в одиночестве. Следующими ночами Фрэнку снятся и толстые глаза классных кабинетов, и седые кудри учителей, маленький мальчик в форменном жакете, эмблемой, висок которого пронзает рыжее от золота и солнца перо — или отколовшаяся чешуйка солнечного ящера. Фрэнк рассказывает сон Джерарду под стремительный сход снега с рифлёных, как чипсы, крыш, тот отмечает, что сны интимнее, чем секс и ему больше нравится версии про чешую. Фрэнк осматривает незнакомые окрестности — за несколько континентов от того района, где он — мальчик-паж, — не один, а целых три автобуса, или половина ветки подземки, и ещё вдоль трёх экваторов пешком, по крайней мере, так ощущается — Джерард приглашает к себе в гости. Джерард живёт в квартирке то ли занятой тётушки, то ли почившей бабушки, Фрэнк не прослушивает, наоборот, слушает Джерарда всем способным слушать веществом, Джерард сам не уверен, кем ему приходится прошлая хозяйка, бывает ли она вообще, или сходит с планеты сразу же после её становления — подумаешь, вода и зелень, среди смерчей из кислоты тоже могут быть дела. Во всю стену громоздится плакат с офисами той легендарной леди, или, по-простому, планетами, Джерард говорит, что единожды его накрывает Нептуном — после этого никаких водных божеств и доверия к канцелярским кнопкам или офисным клеящим подушечкам, только матёрый и разъедающий стены скотч. Две гитары, одна деревянная, с уютным бочонком, другая с железными мозгами и кучей проводов в комплекте, но более громкая, глобусы-ночники, джемпера складываются как корешки книг. Есть и браслеты из крышечек от газировки, нанизанные на леску бусины, пахнущие прошлыми путями, Фрэнк старается не совать непрошенный нос — всё разложено по полочкам, выдвижным ящикам и комната в относительно порядке, если не считать стола. Это бедствие на четырех ножках, оракул всего дома, вождь с вечными рисунками на щеках, обозначающих принадлежность к небесному племени — громадные тетради, гроссбухи, помятые справочники, ручки и остро заточенные карандаши. «Боже мой!» — Фрэнк чуть не призывает этого господина и, как хулиган, оттягивает ему воротник, — Джерард учится. Не просто так, не ради корочки, маминой улыбки, а взаправду, выучивает формулы на практике, бегло читает французские тексты, шипит, а не рычит букву «r», боже, в какие дебри тянешь его за шкирку, что он находит в этом выход — Джерард пожимает плечами, говорит, что это не край вселенной, не так плохо, не так сложно, если много заниматься, Фрэнк стискивает щёки в ладонях. У него за плечами есть время, когда он от души радуется, что в школу не надо — завтра! в школу! не надо! — больше никаких курточек в зигзаг и рюкзаков с футбольными мячами, грохочущих гружеными углём поездами тирад и слёз из-за уродливых цифр, вымывающих из тела жизнь, — завтра! в школу! не надо! — аж сладко под языком. Фрэнк, остановив дыхание, слушает, как Джерард бегло читает французские буквы, что-то про Эллен и круассаны, в последнем Фрэнк абсолютно уверен, в первом — примерно наполовину. Джерард прыскает, смех перебивает речь, книга захлопывается: «чего ты так на меня смотришь?», Фрэнк, не выпускает щёк из рук и блестит глазами, словно смотрит на ангела — «я тобой восхищаюсь». Джерард, наверное, смущается, чуть тушуется, возможно бурчит «чем тут восхищаться», но быстро перестаёт кусать щёки и ковырять мозоль на большом пальце, Фрэнку — он неожиданно для себя уверен, не за красивые глазки и ломоть лести, а за компанию и разговоры, или просто так — достаётся обед, он не ест домашнюю еду сто лет: запеканка с грибами, а за тем печенье с мёдом, и шипящие, шипучие банки. Газировка с ноткой грусти, или веселья, отдает яблочной фермой из тех книжек, прочитанных в детских снах, тогда буквы складываются быстро и легко, добрые лошади не улыбаются, но благосклонны к почёсыванию больших тёплых носов. Джерард говорит, что боится их больше, чем проваленного экзамена — как не бояться, плевать, что травоядные, одно копыто сотрёт нос с лица — сидр шипит не только в банках, но и поверх бытия, надувается пузырём и лопается раковина, Фрэнк видит всё чётко и свежо, как под летним ярко-синим небом, Джерард таким же шипучим взглядом охватывает кухню, особенно верхние полки — и решается воплотить одну идею. Газировка вырывается пузырчатыми боками из-под надтреснутой крышки — хрустит картонная пачка, Фрэнку кажется, уже открывавшаяся, но он не рассматривает — пара-тройка лёгких щелбанов по банке и сахарное цунами отменяется — открываются, теряя головы-клипсы тюбики, сначала Фрэнк говорит, что осветитель похож на козье молоко, потом предпочитает помалкивать, скорее из-за того, что работы невпроворот. Как же ораторы колледжа, заведующие воспитательной работой и промывкой мозгов, и громилы за последними столами оставляют такую гриву без внимания? Джерард изгибает брови, надо же, у него получается задрать только одну — в заумном заведении, где делаются ещё умнее и нуднее всем всё равно на шевелюру, рубашки или утеплённые джемпера, однотонные или с надписями вдоль рукавов, с самодельными акриловыми рисунками, все щеголяют на своё усмотрение, оценивается только содержимое головы — Фрэнк закрывает глаза: «мечта!». Пряди упрямые, вьются, вырываются и увиливают от кисти, сначала Джерард пытается сделать это сам — слепой котенок пробирается сквозь гигантский, но невидимый ему мир, — Фрэнк достаёт из огромного угла стульчик для кемпинга и вооружается кисточкой. Обороняет что-то про стрижку овец, пасущихся под безбожным солнцем, от этого шерсть желтеет и плотные локоны распускаются в волны, Джерард с опаской оборачивается — жужжащей кошмарной электробритвы-шершня нет — Фрэнк добавляет, что опыта нет и вряд ли появится, расслабься, паникёр. Пряди на затылке провисают корзинкой под тяжестью капель, Фрэнк, прорываясь сквозь толщу пузырей вспоминает про возможность аллергии — и целые куски кожной коры, отваливающиеся от головы, а голова-то Джерарду нужна, — тот успокаивает, показывая чистые сгибы локтей. Прядки идут на попятную и скрючиваются склизкими змеями вокруг затылка, Фрэнк подбирает капли с висков и втирает их в корни, Джерард читает заумную книжку, в ванной пахнет чем-то банановым, Фрэнку вспоминается сладость и теплота блинов — паук чувствует уют, а не бесконечную сонную прыть — и медленно, по капле, улыбается. Вечер как тень, как лень, Джерард готовит задания к завтрашнему дню, по его словам, кроха — выучить столько слов, что у Фрэнка от одного списка кружится голова и воет сердце — конечно, это возможно, если приложить усилия, чуть постараться, но Фрэнк предпочитает отвести нос с листов. Он переключается на деревянную гитару, у некоторых ребят из школы бывают такие — чуть подросшие дети, ключи от пустующих кабинетов, и берегись ураганно-электрической волны, заглянувший не вовремя учитель. Фрэнк перебирает три струны на гитаре — постукивание капель дождя по лобовому и замороженная челюсть после зубного, такое спокойное, перетерпевшее — не сочинённый, а кем-то подсказанный мотив, скорее всего в комплекте с ним идут слова, но Фрэнк не старается их удержать. Морозное успокоение громит идея — рёв лопающихся от кипятка склянок — она влетает в обе головы на реактивных крыльях, прочищает мозг грубой наждачной бумагой, заполняет комнату со звонким щелком зажима из-под морфина в аптечке подпольного доктора — Фрэнк и Джерард переглядываются, косятся на дверь, Джерард бросает последний взгляд на тетрадь — простите, корочки и закорючки, сейчас не до вас. Фрэнк успевает только отложить гитару, и не дающий прохода летнему зною ветер гонит под шею, задувает под куртку, Джерард натягивает уши шапки на Фрэнка, тот со смехом отбивается, прокатываясь, задирая носок кеда. Необычайное ворчание, замечание, такая обувь не предназначена для суровых зимних зубов, Фрэнк думает показать язык — на другой стороне улицы проезжает нужный автобус и кеды показывают себя во всей красе. Ни разу не опрокинув своего хозяина, не сломав ему лодыжку, не свернув шею, Фрэнк запрыгивает на грязь пола, следом впрыгивает Джерард и автобус трогается с места. Ямочки на щеках, яичные фонари в запотевших окнах, проверка билетов, Джерарду достаётся счастливый — «впервые в жизни» — он бережно убирает его во внутренний карман, а Фрэнк трижды проверяет свой: никак не счастливый, даже с учётом на погрешность счёта. На катке слишком тихо, слишком темно, горят одинокие фонари и сонный парень в окошке трейлера недовольно мерит взглядом Фрэнка, смаргивает его с ресниц, как только Джерард передаёт четыре купюры. Фрэнк обращается в кота из мультфильма, самого няшного плюшевого зайца, Джерард говорит, что это мелочи, пустяки, ведь работает не он, а добродушная матушка, а Фрэнку нужно беречь спину. Лезвие уходит в мякоть чуть растаявшего льда, от гулко трещит — растресканный затылок самоубийцы, — Фрэнк уже не может сделать ледяную крошку, но всё ещё может подрезать, путь и не так эффектно и резко, Джерард теперь ещё больше похож на пингвина, шевелюра в тон его брюшка. Или на первый выпавший снег, или проклюнувшийся цветок, в глазах тусклых фонарей он или бесцветен, или чуть рыжеват, как молодой, зачинающийся огонь, Фрэнк предлагает ему руку, её обхватывает лапа в перчатке — дурацкая привычка, они никак не спасут от падения, а в них чудовищно жарко — и протягивает его вдоль длинной стороны катка, это сложнее, чем ребёнка, но легче, чем подростку тащить усталого взрослого или такого же подростка. Глаза видят мир цвета розового подсвеченного снега, и он полон сладких слёз снежков, разваливающихся на многоугольники, как иссушенная земля, за шиворотом, Фрэнк не замечает, как оказывается в сугробе, слышит, как рядом с ним грузно ухает Джерард. Как последний бросок через сетку, решающий гребок, в глазах Джерарда отражается весь комок пройденных землёй веков — и исчезнувшие ящеры, и ведьмы в брюках, и павшие королевские династии, просветительские движения, рождение компьютера и интернета, сокращение размеров вычислительных машин — Фрэнк непонятливо склоняет голову, паук внутри скребёт: «для чего...», и хочет прибавить «меня разбудили?», но Джерард садится, утыкаясь Фрэнку в губы. В солнце заканчиваются запасы углерода, оно отшвыривает меркурий и венеру, как мух — Джерард заполняет каждую трещинку, ссадины, царапину, каждый летний шрам на Фрэнке тянучей нежностью, губы растягиваются, как медовая смола, ореховая нуга, — и лёд почти не морозит зад, Фрэнк подтягивает вросшие в тело коньки к себе. Хотя нет, лёд всё-таки холодит, Джерард тянет за плечо куртки, Фрэнк боится забыть, как стоять на льду — пятилетний ребенок, сорванец-отшельник, крутит пальцем у виска, лёд — это основа не только катка, но и мироздания в целом. Джерард ещё раз опускается к губам, оставляет головокружительный смешок — Фрэнк не слышит улицу и приближающихся метеоритов, стирающих Землю в маленькие камушки, Фрэнк слушает только Джерарда, и, совсем капельку внутреннего паука, он скребётся подле уха, кричит нечленораздельное «ура!». Фрэнк поддакивает, и его резко стаскивают со льда, впервые он едет медленнее того, с кем катается, впервые не чувствует лезвие как продолжение тела — с девчонками, открывшими паука он наоборот ещё больше впитывается в коньки, принимает застёжки, растрёпанные коду и блестящую сталь за ткань жизненно важных органов. Фрэнку кажется, что его протаскивают сквозь бетонные стены — клейкая крошка забивается в щёлочные глаза — через арки, дворы, сады, чьи-то крупные вены — лежанка бездомного в тени — подножка автобуса, жёлтая полоса в снежных соплях, Фрэнк случайно утыкается Джерарду в воротник, но этого никто не замечает, как и ушей зайца, растущих из него, он соглашается со счастьем билета, который комкается у Джерарда где-то под сердцем. Фрэнк разом проглатывает несколько остановок, неохотно отлипая от чужого воротника, но не от перчатки, перекладывает голову на болоневом плечо Джерарда. Поручни облепляют беззащитную, безшарфную шею — цвет моря, лазурных глаз, можно считать, что плавают в коралловом рифе — Фрэнка вытягивают из переполненного купающимися моря, он раздирает скреплённые добротной дрёмой глаза. Арки, светящиеся вывески магазинов, таящая тайны квартира, сброшенные шапки, Фрэнка на секунду жалит пчела: не выскальзывают ли где-то паспорта, но нет, Джерард выкладывает две порядочные книжки на стол прилежного ученика. Из-под горы книг показывается гитарный бок с наклеенной совой, она не та, за кого себя выдает — говорит немного затёртая, разорванная надпись под ней, цветочные наволочки, снопы велюра, теряющего шерсть — достались от прошлой жительницы, этой милой кузины троюродного брата, Джерард дышит, словно завинчивает колки: два резких выдоха и один глубокий вдох. Фрэнк слышит и его дыхание, и свое, и даже блестящей тканевой шерсти, только уже не уверен, что это велюр — может быть длинношерстный бархат или вельвет — Джерард сдаётся: «в тебе правда есть что-то паучье». Паук сливается с оплавленным сердцем, Уран смотрит со стены строгими зелёными боками как Фрэнк виснет на чужих плечах, колит замёрзшим пальцами позвонки, всё становится лениво, чересчур пугливо, и ночной разбор холодильника, и паста с мятой и эвкалиптом, Фрэнк не удивляется, что уже разбалтывает Джерарду про паука — прости, красноволосая Р., теперь это не секрет, — и откуда у Джерарда лишняя зубная щётка. Фрэнк летит, как в сугроб, на широченную кровать, такие вьют из гибких бивней тонконогих оленей, обитающих в тропических лесах, кровати только для королевских особ, с резным и вычурным изголовьем. Фрэнк зарывается в белёсый затылок, теперь это точно снег, никакой рыжины и примеси огня, сон складывает глаза в один, но приятно, как бархатный поцелуй, а не вымученно, как после смен, Фрэнк впервые за вереницу месяцев чувствует воздушный страх, между желудком и печенью. Он надеется, что Джерард не испарится, не растворится, не упорхнёт в раскрытые на ночь створки окна — как морковная Р., строгая, выструганная школой любовь, в какой-то момент веселая, в другой попросту уставшая, в третьей растворившаяся среди тишины. За окном и сотнями метров со слезами в умирающих глазах превращается в лужу каток — у весны есть привычка выбивать зубы о гололёдицу и окрашивать тело в амёбно-анемичный цвет, и пусть она будет полна сладких слёз, пусть жизнь плетется из его волос, может быть в этот раз она будет чуть мягче, — рука в руке и скула на скуле начинают таять. Или нет.