Я никогда не...

      Он покидает ее рано утром.       Уходит, ни разу не обернувшись, наверное, думает, что так проще. Лишь хлопает ладонью по тяжелой металлической двери жилого блока Лу, где по ее же настоянию остановился до отбытия, зачем-то задерживает дыхание и растворяется вместе с последней надеждой.       «Надеждой на что? Что он останется ради меня? Бред».       Кей забирает с собой все следы пребывания, каждую мелочь, даже треснутую ложку для обуви, что привез из квартиры, которая больше ему не принадлежит. Давясь усмешкой, Лу подозревает, что он забрал бы даже свой запах, если бы мог. С подушек на смятой постели, которую они не покидали все три дня, отведенные на улаживание дел. Со все еще влажных стен душевой, надежно запечатавших звуки прерывистых вздохов и хриплых стонов, что еще пару часов назад тревожили воскресный сон соседей. С ее собственной кожи…       Он вырывает кусок чего-то важного из сердца, и теперь оно ноет, скулит, едва качает кровь по венам.       Кей оставляет после себя только воспоминания. Яркие картинки в уставшем от терзаний мозге и отголоски чувств.       Когда он, уходя, замирает на пороге, Лу, словно отражение, останавливается напротив. Ждет чего-то то ли от него, то ли от себя и одновременно боится. Боится не сдержаться, сжать в объятьях и умолять выбрать ее. Боится дать эмоциям верх. Но больше всего боится стать его причиной, виной, сожалением. А потому спокойно позволяет оставить поцелуй на своем лбу, кончике носа и долгий — на губах.       Слова чуть не вырываются из ее горла при виде Кея, с трудом отрывающего ладонь от стены за ее спиной. Будто сам, без толчка уйти не может.       Они прощаются молча. Общаются лишь легкими касаниями, переговариваются звуками дыхания, роняют несдержанные признания с помощью потухших взглядов. Лу кусает щеку изнутри, сжимает кулаки в попытке унять дрожь и чертовски злится на собственную реакцию.       Кей не перестает хмуриться. Размыкает губы, закрывает глаза, отдаляется. И каждый его следующий шаг опустошает.       Свободное место на полке, одна кружка на столе, холодные простыни и ставшая чуждой тишина.       «Привыкай заново, Лу».

***

      Лу не доводилось видеть синий огонь. Сигареты она прикуривала оранжевым пламенем зажигалки, торчки в Термитнике собирались у горящего желтым мусора, разогревая над лижущими языками новую дозу, по телевизору приходилось видеть, как высотки полыхают ярко красным.       Людей предавали синему пламени. Ее мать сгорела в таком.       — Запечатывать?       Мужчина в бледно-желтом комбинезоне, отливающем неоновой подсветкой маленького помещения для кремации, смотрит ничуть не сочувственно. Холодно и отстранённо. Рутинно сгребает лопатой пепел в коробку из серого пластика. Лу думает, что от вельветовой обивки деревянного гроба осталось больше, чем от исхудавшего, пораженного болезнью тела Энн Рид.       — Нет, — ровным голосом отвечает она.       — Тогда посмотрите список мест, где можно развеять. В приемной висит.       — Ага.       Работник двигает ползунки на приборной панели аппарата для кремации, и синий огонь полностью исчезает в отверстиях. Йонас говорит: цвет такой из-за малого количества кислорода в комнате. Поэтому голова кружится и руки трясутся? Лу провожает последние языки пламени взглядом.       «Красиво и печально. Каждый закончит свой путь здесь, навсегда смешиваясь с прахом предшественников». — Она иронично ухмыляется. — «Единство, о котором грезит Церковь».       Принимает у насторожившегося ее внезапно сменившемуся настроению мужчины коробку и уходит.       Йонас, Доган и Тина ждут в просторном холле. Все в черном на фоне молочно-белых мраморных стен. Дикий контраст.       Яркий свет режет привыкшие к полумраку глаза. Лу часто моргает, уверенно приближаясь к друзьям. Несмотря на шум от тихих рыданий и перешептываний других скорбящих, эхо ее шагов звучит громко и четко. Ребята поднимаются со скамейки почти одновременно.       — Привет. — Тина мнет юбку из тяжелой кружевной ткани.       — Виделись же.       — Ага…       Йонас прячет руки в карманах толстовки, прерывает неловкий диалог:       — Тома и Ирма в пробку попали — сразу на обрыв приедут. Извиняются перед тобой.       Лу несколько раз кивает.       — Все норм. Вообще незачем им в такую даль переться.       — Херни не неси.       — Йонас! — Доган посылает хилеру укоризненный взгляд, потом смотрит на ничуть не смутившуюся такому тону девушку. — Йонас хотел сказать, что мы все хотим тебя поддержать.       — Знаю.       — И если что-то нужно…       — Не нужно.       Звучит отрывисто, даже грубо. Лу прикрывает глаза, хочет вырвать свой язык с корнем. Произносит примирительно:       — Круто, что предложили. Спасибо, ребята.       Доган хлопает ее по плечу, Тина робко улыбается и наконец оставляет одежду в покое, но атмосфера все равно неловкая. Лу ловит себя на мысли, что раньше никому из них не приходилось подбирать слова в общении друг с другом. Даже полные глупости воспринимались как нечто естественное.       Хочется прямо попросить прекратить этот цирк жалости и самообмана, но самообманом занималась она сама, пытаясь убедить себя, что смерть матери совсем ее не подкосила.       В раннем детстве, еще до гибели отца, они были близки. Как любящая мать и обожаемая дочь. Как и должно быть в любой семье. А потом все перехерилось. С приходом Тайлера.       Лу сжимает челюсти от одного имени этого ублюдка. Сейчас любое упоминание его — красная тряпка, мельтешащая перед глазами.       «Это он во всем виноват». — Она прикусывает щеку до солоноватого привкуса крови, но от следующей мысли зарождающийся гнев потухает, словно синее пламя. — «И я. Тоже виновата».       — Лу.       Поднимает глаза на Йонаса, который уже десятый раз зовет ее по имени.       — Едем?       — Едем.       Здание крематория стоит на окраине Нью-Пари. До парковки приходится идти через всю его территорию. Эргономика, мать ее.       Ради такого случая Доган арендовал машину. Лу предлагала оплатить, но он уперся, будто рога отрастил. Лу оценила. Как и поддержку каждого из друзей, но больше всего ей хотелось закрыться в квартире, завернуться в одеяло и уткнуться в плечо… и побыть в полном одиночестве пару дней.       Оказалось, что ни редкие перистые облака, ни теплый ветер, ерошащий белокурые волосы и высокие кроны высаженных по периметру участка деревьев, ни блеклое осеннее солнце не в курсе о смерти Энн Рид. Кругом слишком светло, слишком чисто и умиротворенно.       Лу оборачивается на строение — простое и практически лишенное солнечного света из-за отсутствия окон. Йонас придерживает ее за локоть, вынуждая притормозить и отстать от остальных.       — Дебильный вопрос, но как ты?       — И правда дебильный, — меланхолично отзывается она. — Все норм. Мне не нужно особое отношение.       Хилер поджимает губы и снова прячет руки в карманы толстовки — абсолютно несвойственный ему жест. Нервничает? Нет, переживает. Лу не знает его таким, и от этого в груди клокочет раздражение. Пусть лучше ворчит.       — Ммм… Что-то не верится.       — Твои проблемы.       — Только не делай вид, что не зацепило. У тебя мать умерла, Лу, какой бы она ни была.       — Она была хорошей, — Лу запинается на последнем слове, внезапно тянет на откровение, — мамой. До интерната уж точно. А потом… Да хер его знает. Навалилось, наверное. Смерть отца, нехватка денег, мое пси. Ушла в себя, вот и не навещала.       — …       — Говори уже.       — Так себе оправдание.       — Другого нет.       Лу сама удивляется тому, как сильно ей хочется найти причину. После переезда в интернат она прошла разные стадии: обиду, гнев, ненависть, разъедающую душу тоску… А еще потребность быть любимой. Да, от этого было больнее всего.       — Злишься на нее?       — Не теперь.       Йонас косится, сводя брови вместе.       — Лу, слушай, я, конечно, не эмпатик…       Ее плечи напрягаются, и Лу становится похожей на натянутый стальной трос. Такой же холодный, прямой и разрывающийся от напряжения. Вот-вот лопнет, только тронь.       — Ладно. — Йонас поднимает руки ладонями вверх. — Об эмпатиках не будем.       — У нас день плясок по больному?       Под ногами начинается щебневая дорога. Шуршание ботинок по гравию заполняет тишину и чуть усмиряет бушующие эмоции.       — Просто помни — ты не одна.       Лу поднимает взгляд на Йонаса. Он выглядит максимально непривычно без своей любимой шапки и синих полос на скуле и над бровью. Под глазами пролегают глубокие впадины — сорвался с ночной смены, чтобы быть рядом. Тома с Ирмой едут хрен знает откуда, Доган не слабо потратился, а Тина юбку выпросила явно у матери, в ее гардеробе не было ничего столь траурного и ажурного.       Глаза начинает неприятно щипать, но в груди несмело расползается тепло. Лу на ходу трет одной рукой шею, словно хочет достать застрявший там ком, поправляет волосы и перехватывает коробку поудобнее.       «Все они здесь, рядом, а я будто не рада совсем».       Хочется обличить сложные чувства в слова, но язык примерзает к небу, а кровь в жилах застывает и тут же воспламеняется, когда Лу видит идущего навстречу мужчину.       — Тайлер, — цедит она сквозь зубы.       — Крэп. Что этот мудак тут забыл?       Но Лу уже ничего не слышит. Ускоряет шаг, вцепляется в ношу побелевшими от усилий пальцами. Хорошо, что пластик прочный, иначе прах Энн Рид развеялся бы под ногами ее взбешенной дочери.       Этот самый «мудак без кавычек» на удивление не шатается. Трезвый что ли? Идет ровно, замедляется при виде падчерицы, упирает сжатые в кулаки руки в бока. На его лице играет издевательски добродушная улыбка. Никого из присутствующих такой не провести — наслышаны.       — Лу, давно не виделись. Красивая стала.       — Ты какого хера здесь делаешь?       Она останавливается в паре метров. Буквально дрожит от сдерживаемых эмоций. Прижимает контейнер крепче к себе, словно боится, что Тайлеру мало было стать причиной смерти ее матери. И теперь он пришел осквернить ее память.       — Проститься пришел с любимой. И с тобой потолковать. — Он пинает камушек. — Дом теперь пустует. Тебе он не нужен, вон богатая какая, а я бы нашел ему применение.       Лу не успевает и рта открыть, как Йонас выступает вперед:       — Ты, блять, совсем мозгами поехал? Пошел отсюда на хер.       Тайлер игнорирует:       — Мы должны помогать друг другу. Не чужие.       — Помогать тебе спиваться? Задумал сдохнуть — могу предложить варианты побыстрее. — Кровь кипит, жжет кончики пальцев. — Как ты смеешь появляться после того, что сделал? Это из-за тебя она умерла.       Лу не кричит, но голос ее срывается. Она краем глаза замечает подошедших Догана и Тину. Чувствует теплую ладонь на плече, резким движением сбрасывает ее. Делает шаг вперед, приближаясь как хищник к добыче.       — Я деньги на лекарства отправила, а ты их пробухал, скотина.       Тайлер кривит губы в презрительной усмешке.       — Сама-то не ангел. Не приехала ни разу, пока мать болела. Деньгами откупиться решила.       Мысли превращаются в кашу. Холодный разум тает, трещит в агонии.       «Это правда, гребаная правда. Твою ж…»       — Она ждала тебя. Звала в бреду. Просила прощения.       — Завали!       Грудь сдавливает стальными тисками — ни вздохнуть, ни выдохнуть.       «Еще одно слово и…»       — И сдохла никому не нужная.       Лу в мгновение ока впихивает контейнер в руки Догану и, срываясь с места, хватает Тайлера за ворот грязной пропахшей паленым спиртом рубашки, впечатывает его в капот ближайшей машины. Грозно нависает над сопротивляющимся мужчиной, но упорные тренировки в КС и до того не дают ему и шанса вырваться.       — Хочешь меня виноватой сделать? Валяй!       — Лу!       Захвативший власть гнев заглушает тонкий возглас Тины.       Лу даже не морщится, пока Тайлер раздирает кожу на ее запястьях ногтями. Продолжает на выдохе.       — Только тебя это меньше ничтожеством не сделает.       Она грубо трясет сопротивляющееся тело, и голова мужчины снова стучит о металл, практически оставляя вмятину.       Четверо рук цепляются за ее плечи и локти, тянут назад. Она коротко бросает.       — Я не закончила. — Снова возвращает внимание отчиму. — Не приехала, говоришь? Не спорю — мой косяк. Но это ты должен был заботиться о ней, ублюдок!       Без возможности вырваться из хватки и прогнувшись в неудобном положении Тайлер беспомощно, но остервенело размахивает руками. Оставляет синяки на предплечьях, вырывает клочки волос. Лу наваливается всем весом, удерживая и бьет в нос с правой. Отлично усмиряет.       — С ума сошла? Крэп. Тут же камеры. — Йонас обхватывает ее руками, оттаскивает, практически волоча по земле. — Он того не стоит, Лу.       — Теперь никто не будет тащить тебя домой после пьянок и смывать дерьмо с одежды. Никто не будет следить, не захлебнешься ли ты в собственной блевотине.       — Ну все, валим отсюда.       Последнее, что Лу видит перед тем, как ее силой затаскивают в машину и увозят, — истекающего кровью, но еще как живого отчима.

***

      Друзья остаются ровно до того момента, как Лу остывает и прогоняет их, желая побыть одной. Йонас долго матерится, а потом строчит кому-то гневные смс. Тина не может и двух слов связать, лишь сочувственно отводит глаза, комкая простынь.       На улице глубокая ночь, но сна ни в одном глазу. Злость уходит, оставляя после себя ноющую пустоту.       Лу сидит на полу, облокотившись спиной о холодильник. Нет сил пошевелиться, даже моргнуть лишний раз. Искусанные щеки пульсируют и отдают слабой болью, когда Лу проводит по ним языком. Она прикрывает глаза, запрокидывает голову, вспоминая, как прах ее матери растворился в порыве теплого ветра. Хоть теперь она будет свободна.       «Крэп. Сентиментально». — Лу морщится. — «Только трусы видят в смерти свободу».       Поляна у обрыва — особое место. Сначала отец возил семью туда на пикники, когда погода баловала солнцем. Маленькая Лу запускала воздушного змея и ловко спасала его от падения с высоты — представляла себя героем. Позже показала поляну своей социальной группе, когда они стали ее новой семьей. Несколько детей, сплоченных общим горем. Не Тайлер.       Сама-то не ангел. Не приехала ни разу, пока мать болела.       Задеть хотел, а в итоге попал в яблочко.       Никто не сообщил, что болезнь настолько серьезная. Намеренно или нет, мать преуменьшила масштаб трагедии, мол простудилась просто. За помощью не обращалась. Лу поверила. Хотела приехать, как на работе выходной будет. Деньги отправила, чтобы лекарства хорошие купила, а не всякую дрянь. А этот подонок… «Все равно виновата. Не в смерти, так в том, что не проверила».       Злость на Тайлера меркнет перед мыслями, что помочь могла, но не торопилась.       Лу мотает головой, вытряхивая пустые рассуждения.       «Сейчас уже бессмысленно самоедством заниматься. Поздно». — Встает на нетвердых ногах. — «Матери от моей вины ни жарко, ни холодно. Ей вообще теперь никак».       На дисплее половина второго ночи. Завтра никуда не надо — можно и расслабиться.       Лу встает на носочки, тянется за стаканом. Тот выскальзывает, бьется о столешницу и, со звонким звуком отскакивая от бетонного пола, катится под ноги.       — Черт.       Девушка присаживается на корточки. Стакан цел, но покрыт трещинами — маленькими и большими. И пить из него можно, но разве кто-то будет?       Обветренные губы обжигает солью. Негнущиеся пальцы медленно скользят по щеке, нащупывая влажную дорожку.       — Крэп. Из-за кружки? Серьезно? — Лу распаляется молниеносно, срывается на крик. — Столько дерьма произошло! Мама, Тайлер, Кей. Хрена с два я буду по такой херне плакать!       Вместо следующего вдоха вырывается всхлип. Слезы неконтролируемым потоком ползут по лицу, шее, ударяются о ладони. Сердце тянет куда-то вниз, и Лу хватается за ребра, желая вырвать его, чтобы не болело, чтобы не мешало спокойно жить дальше.       — Да блять!       Резко стирает влагу с щек, злится еще больше, потому что дыхание не может выровнять. Граница нарушена. Слишком много, слишком резко. Даже для нее. События нагнетают постепенно, друг за другом, словно в очереди стояли. Одно, другое, третье… И этот гребанный стакан!       Он с размаху летит в раковину и рассыпается, наконец, на мелкие осколки. Но эмоции утихать не собираются, разрывают изнутри.       Лу хочет разбить что-нибудь еще, жаждет накормить бушующего зверя, что мечется внутри. Успокоить, усыпить.       Рыщет глазами по комнате, но внезапно отвлекается на телефонный звонок, не размышляя ни секунды, кто может беспокоить после полуночи, прежде чем взять трубку.       — Да? — резко отвечает она.       — Лу.       Она не сразу узнает его. Смотрит на экран — номер неопределенный.       А потом хриплый шепот:       — Привет.       Секундное замешательство.       — Кей?       — Да.       Лу растерянно моргает, не верит собственным ушам. Зверь внутри нее притихает в замешательстве. В голове непродолжительно господствует восхитительная пустота, пока мозг не взрывается от потока мыслей.       — Мы же решили не связываться.       — Помню. Почувствовал, как тебе плохо, и… — пауза заполняется его тяжелым вздохом, — не удержался.       — Ясно.       Лу прижимает телефон трясущимися руками, прокручивает в голове слова Кея снова и снова. Почувствовал ее… Эмпатик. Каждый раз удивляется этому.       Значит, думал о ней.       Она долго молчит в трубку, не знает, что сказать, просто слушает его дыхание. Кей терпеливо ждет, не давит — в этом весь он, — а Лу успевает соскучиться по его голосу.       На нее вдруг накатывает оглушающая тоска, что копилась целый месяц. Сдерживала, прятала, запирала на замок, а теперь… Хочется все рассказать, хочется просто помолчать. Так противоречиво. Хочется вновь ощутить его теплые объятья, поцелуй в макушку и ласковый шепот над ухом. Но Кей далеко, и он не вернется.       За закрытыми глазами пляшут красные круги. Слез больше нет, но и легче не становится.       Слыша, как Кей где-то там меряет шагами свое новое жилье, Лу снова чувствует себя потерянной и одинокой. Она обнимает себя за плечи.       Эмпатик первым прерывает молчание.       — Ты не могла знать. Не вини себя, пожалуйста.       — Не виню.       — Хорошо.       Верит он или нет — непонятно, но тему продолжать не хочется.       — Стоп. Откуда ты знаешь?       Короткое мычание в трубку и неожиданный ответ.       — Йонас рассказал.       — Йонас?       — Да, только не злись на него. Я сам пристал с расспросами. Давно уже почувствовал, что тебе больно.       — Но позвонил только сейчас.       Кей отвечает просто:       — Да.       Пояснения не требуются — он сопротивлялся. Сколько мог. Лу понимает, потому что сама в первую неделю без него не знала, куда себя деть. Набирала короткое сообщение и каждый раз удаляла. Месяц спустя стало несколько легче, если не думать о нем, не видеть его, не слышать…       Счетчик обновился.       — Что еще тебе Йонас слил?       — Про Тайлера тоже.       — Спелись, значит.       — Не думай, что я за тобой слежу. Мы обменялись контактами на экстренный случай. Я испугался, когда почувствовал тебя. Думал, ты ранена или еще что. Спросил у Йонаса, ждал, пока он сам выяснит. Как на иголках сидел.       — Так он вчера не футболку постирать приехал.       Копошение на том конце прекращается. Лу прикрывает глаза, представляя, как Кей хмурится, трет переносицу с вымученной улыбкой. Сама едва растягивает губы.       — Единый… Это все, что он смог придумать?       — Ага. Затирал, что дезинфектор сдох. — Лу усмехается. — Не того конспиратора ты подговорил.       Робкий смех в ответ вызывает непрошенные воспоминания. Еще не забытые, но поддернутые пеленой прошедшего времени.       — Если б я знал, Лу, то поделился бы своим списком поводов тебя увидеть.       — И много там пунктов?       Вопрос повисает в воздухе. Мягкий тон голоса Кея обволакивает истерзанную душу:       — Бесконечно. Но все сводятся к одному — я безумно скучаю.       Горло обжигает горечью, когда к глазам снова подступают слезы. Лу не дает им пролиться. Хватит на сегодня.       — Я тоже. Очень, — отвечает сдержанно, но искренне. — Спасибо, что позвонил.       — Не мог не позвонить.       Они говорят еще около часа на отвлеченные темы. Лу не понимает как, но Кей явно чувствует, что ей не хочется бередить свежие раны. Он рассказывает о новой должности. Без подробностей, но красочно описывает каждого коллегу.       Девушка делится последними новостями из Корпуса. Расплывчато отвечает на завуалированный вопрос про нового напарника, желая подразнить. В итоге признается, что Уэйн все еще тестирует несколько кандидатур.       Засыпает Лу под ласковый успокаивающий шепот.

***

      На следующий день приходит ломка. Скорбь по матери отдается тупой саднящей болью. Тоска по Кею и его внезапной поддержке — апатией. Черт знает как, но он смог хотя бы на время усмирить ревущие чувства. Этого оказалось мало.       К концу дня Лу не выдерживает, набирает сообщение с коротким «спасибо за разговор» и, поставив точку, откладывает телефон. На этом все.       Нет, ни хрена.       Кей снова звонит, интересуется ее самочувствием, а Лу не может не ответить, ведь это в последний раз.       Последний раз повторяется и на следующий день, и через день, и еще три дня. Каждый вечер разговоры о всем и ни о чем. Гребаный наркотик — соскочить нереально.       А утром наступает похмелье, и Лу ругает себя за несдержанность. Убеждает, что может прекратить в любой момент — она давно смирилась. С заходом солнца не выпускает телефон из рук. Стабильно смотрит на светящиеся неоном три буквы имени, вздыхает и позволяет себе расслабиться, слыша знакомый голос.       Спустя неделю привыкает до одури. Темы для разговора сужаются до их двоих, становятся интимнее, и это пугает. Чертовски пугает.       — Ты чудесная.       — Ты уже говорил.       Вопреки словам Лу улыбается.       — Черт, повторяюсь. Надо придумать что-то другое.       — Постарайся.       Кей молчит несколько секунд, будто собирается с мыслями. Следующие слова произносит медленно, тихо, боясь спугнуть.       — Лу. У меня выходные намечаются. Два дня. Я приеду, ладно?       Воздух в комнате застывает. Онемевший язык с трудом поворачивается.       — С Периметра ехать часов семь без происшествий. Туда-обратно, почти сутки на дорогу. Или тебе вертолет выделят?       — Смешно.       — Готов убить свободные дни на меня?       — Я хочу к тебе. Но мне важно, чтобы ты тоже этого хотела.       Пульс стучит в висках. Лу проходит в ванную, быстро умывается ледяной водой. Не помогает.       Поднимая голову, она наталкивается на свое отражение в зеркале. Глаза горят, щеки заливает румянец. Она выглядит так, как пару месяцев назад — безумно влюбленной.       «Крэп».       Стягивает волосы у корней, чувствуя, что пальцы сводит от холода.       — А потом что, Кей? Будешь приезжать раз в месяц?       — Так часто, как смогу.       — Мы обсуждали — отношения на расстоянии нас обоих не устраивают.       Девушка в отражении бледнеет, становится призраком прошлой себя.       Нельзя было этого допускать. Звонков, смс, разговоров по душам. Лу только выбралась из ямы, а теперь вновь в нее свалилась. Еще глубже. Застряла.       — Я помню. — Его разочарование становится осязаемым. — Значит, нет?       — Нет.       — Ладно.       Сейчас, пока не стало поздно.       — И все остальное тоже.       — В смысле?       — Звонки. Их надо прекратить. — Лу впивается ногтями в ладонь, боль отрезвляет. — Это трясина, Кей. И мы должны из нее выбраться. Ты сам это понимаешь.       Сказать, что слова даются тяжело — ничего не сказать. Тело бунтует, оно соскучилось, оно хочет его.       Один раз Лу отпустила. Было сложно, страшно и больно. Повторять все это не хочется, но их с Кеем попытки никуда не приведут, как бы оба не горели желанием. Редкие встречи, редкий секс — моменты полной жизни. В остальное же время — ее бледная тень.       Шумный выдох из динамика возвращает в реальность. Судя по голосу, Кею тяжело дается шевелить губами.       — Хорошо.       «Черт. Это тот ответ, которого я ждала, но почему стало так плохо?»       — Прощай.       — Прощай.       Еще минуту они лелеют собственные слабости, не завершая звонок. Лу отключается первой.

***

      Новый напарник выглядит, как чистый лист пергамента. Белая кожа, обесцвеченные волосы и брови, молочного цвета костюм. И кто приходит на стажировку в пиджаке?       Он постоянно улыбается. Сушит зубы, будто только от стоматолога. Задает миллион вопросов, а у Лу голова трещит.       «Надо у Уэйна кляп выпросить. Для его же безопасности». — Она оборачивается на новенького. — «Как бельмо на глазу. Зато в толпе не потеряю».       Лу ведет светлячка в буфет КС, по пути кратко вводит в курс дела, раздает инструкции, добавляя парочку от себя.       — И самое главное правило. — Она останавливается напротив, смотрит прямо, подмечая, как парнишка теряется и смущается от ее взгляда. — Напарники напарников не трахают.