Музыкальная грань

      Я вздрагиваю и просыпаюсь. Судорожно стискивая Мафую, я утыкаюсь в его спину, чтобы почувствовать сухое тепло. Этот кошмар мучает меня уже две недели, с того самого дня, как меня вызволили из разбитой машины. Тогда меня сразу разлучили с ним, повезли на разных машинах. Я уверял, что я в порядке, молил позволить мне ехать с ним в одной карете скорой помощи, но меня, обматывая распоротый плечевой пояс бинтами, почти приковали к каталке в другой машине.       Только там, потеряв из виду Мафую в критическом состоянии, я понял, что кожу в районе плеч и ключиц жжет. Краем глаза я заметил, что у меня от левого плеча к правому глубокая рана, кровь от которой расползается по изорванной футболке, только здесь я притих. Боль нарастала с каждой секундой, я чувствовал, как намокают бинты, которыми меня превращали в мумию. Но хуже всего, что в душе я метался от страха: то сжимался и хотел провалиться в пустоту, то сердце начинало так молотить в тревоге, что, казалось, меня подбрасывает вверх следом за ним.       Сейчас на груди краснеет рубец. Первые дни, когда нас отпустили из больницы, я со страхом приподнимал Мафую, мне казалось, что в любой момент откроется рана. Я боялся, что он вновь увидит кровь и уйдет от меня еще глубже в себя. Мне не нравилась эта рана, как и не нравилась теперь музыка, машина, которую я даже не попытался отдать в ремонт. Даже на закат я смотрю с подозрением, потому что помню, насколько похожи алый и оранжевый. И хуже всего, что этот шрам я вижу каждый день, смотря в зеркало. Он словно располовинивает меня, как то мгновение разрубило нашу жизнь на два слишком неравных и несправедливых отрезка.       Я сплю теперь крайне мало. Урывками, если тело уже не считается с моим мнением, или не сплю сутками вовсе, занимая время чтением или поисками в интернете способов помочь Мафую. Я не могу вновь и вновь переживать этот момент. Видеть любимого человека, висящего на ремне безопасности с разбитой головой, и каждый раз ощущать собственную беспомощность. И сбежать в реальность при этом нельзя, потому что здесь немногим лучше. Здесь я все также не могу помочь ему, рана на голове еще не затянулась, а лица его я не вижу.       Нехватка сна сильно сказывается на мне. Я раздражаюсь на все: на сковородку, спалившую завтрак; на продавца в магазине, который пробивает покупки быстрее, чем я их складываю в бумажный пакет; даже на микроволновку мне хочется иной раз закричать, если она подозрительно скоро разогревает еду. А больше всего я злюсь на Мафую, потому что это не он. «Зачем мне кукла?!», — хочется заорать ему прямо в лицо. Если бы он улыбался мне или переживал из-за боли, пугался ночами от кошмаров, но не мог при этом сам дойти до туалета или поднять рук, то я бы не отошел от него ни на шаг, я бы без раздумий отдал бы ему свое тело. Я бы отдыхал и успокаивался рядом с ним, торопился бы к нему от кошмара.       Мне часто хотелось убежать от Мафую — настолько невыносимо мне было смотреть на него, но я не позволял себе этого. Я еще верил, что где-то там в глубине он дремлет с милым детским выражением лица. Я еще помнил, что он существовал. Он стал моим центром — убегая в магазин, меня влекло к нему, с глупой надеждой спешил назад, веря, что он очнулся. Весь мой быт по дому стал связан только с Мафую: приготовить еду, поменять ему памперс, умыть, дать лекарства, сделать ему гимнастику. Ничего не осталось от моего, даже сон теперь был отнят у меня.       Психиатр отмечал мой замученный вид. Конечно же, у него были предположения о причинах моей усталости — а выглядел я действительно ужасно: таких темных синяков под глазами на высветлившейся коже я ни разу не видел. Мне предлагали рассказать о себе, намекая, что и мне помощь нужна. Но я молчал или уверял в том, что ситуация не требует вмешательств. Я боялся, что если мне пропишут успокоительное, то я пропущу тот момент, когда Мафую вернется ко мне.       Я сел, взъерошил волосы, пропитавшиеся потом. Мафую рядом со мной выглядел совсем обычно, просто спал. Глупая надежда проскочила во мне вспышкой, поэтому я вполголоса позвал:       — Мафую!       Он не отреагировал. Глупо, глупо, глупо… Сколько раз я уже так обманывался? Наверное, каждый раз, когда мне не видно его лица.