Музыкальная грань

      Я сижу в центральном кресле. Я не сопровождающий, у меня проблема, поэтому я четко с напором смотрю в глаза врача. Мне неуютно, хотя бы потому что мне тяжело признаться в том, что я не способен сам справиться с проблемой. Врач в белом халате, такие же халаты рассказали мне о Мафую и держали меня за горящие и пульсирующие болью плечи, когда я попытался встать и побежать к нему. Еще один минус в сторону человека, сидящего передо мной.       — Вам неуютно? — и этот голос, слишком сочувствующий, вызывающий жалость к себе. Этот голос и выражение лица с возведенными к потолку бровями выглядят неуместно у атлетично сложенного мужчины лет двадцати восьми. Как будто боксера попытались одеть в балетную пачку.       — Да, меня многое здесь раздражает, — мне кажется, я не должен здесь скрывать ничего, если хочу настоящей помощи.       — Например? — он откинулся в кресле.       — Ваш белый халат, интонация голоса, ситуация в целом.       Он встал, снял с себя халат, оставаясь в рубашке, слегка маловатой по размеру.       — Голос, простите, не могу изменить, потому что он слишком въелся в меня. Давайте попытаемся создать дружелюбную атмосферу. Вас ведь раздражает все, что связано с темой медицины, я прав? Мафую тянет за собой неприятное мировосприятие в любое место для вас.       Я кивнул. Все было верно. В любом месте, в которое я приходил, а оно все равно крутилось вокруг его здоровья, я воспринимал окружающее с враждебностью и злобой, непонятной даже мне.       — С этого момента я не «доктор Фукуи», а просто «Фукуи», чтобы отойти от больничной обстановки. Итак, Рицка, что тебя тревожит?       Я вздохнул, надо подыгрывать. Я четко знал, где я нахожусь, кто передо мной сидит. Снятый халат и неформальное обращение никуда не спрятали чувства недоверия и дискомфорта, но Фукуи знает, что делает. Наверное, это поможет мне постепенно, надо слушаться, принимать новые правила. Если буду противиться, то как и Мафую погрязну в гибельной стабильности.       — Я обнаружил, что Мафую отзывается на музыку, на гитарную, мы пробовали нашу песню, которую он пел в группе. Но проблема в том, что у самого меня музыка вызывает видение событий аварии, панику. Я начинаю задыхаться, кричать, не могу ничего контролировать. Но я хочу сам попытаться пробудить Мафую, да и просто до того момента я любил музыку, жил ею.       Он улыбается. Чего смешного, милого или хорошего ты услышал в моих словах?! Надеюсь, что во мне сейчас говорит злость от недосыпа, и в трезвом уме реакция моего собеседника нормальная.       — Хорошо, что мы нашли способ помочь Мафую. Насколько нетерпимо для вас звучание музыки? Что вы делаете, чтобы отрешиться от нее?       — Я отключил все, что может издавать мелодию — часы, телевизор, звук на телефоне. По улицам, если не тороплюсь куда-нибудь, то включаю белый шум в наушниках. Я… я разбил свою гитару, — мне кажется, что именно это давало им право запихать меня в дурку, потому что именно через это действие я словно расколол часть себя. — Она не сильно пострадала в аварии, но, пока Мафую спал, я превратил ее в щепки, даже гриф.       — Вы отказались еще от чего-нибудь? — по его лицу я заметил, что у моей ситуации есть выход. Может, я действительно зря отказывался от помощи и мучил себя, окружающих?       — Да, я не могу ездить на транспорте. Свою машину даже не отремонтировал. Мне неприятно смотреть на оранжевое небо.       — Вы выглядите измотано. Вас мучают кошмары? Вам снится автокатастрофа?       Я кивнул. Судя по тому, что он начал угадывать мои симптомы, мой случай очень типичный. Это хорошо, но по моему самолюбию бьет сильно. Я-то считал, что весь такой уникальный со своей травмой.       — Что ж последний вопрос: что вам нравится?       Я с удивлением вскинул глаза. Учитывая все предыдущие вопросы, этот не просто удивлял, а выбивал из-под ног линолеум. Я растерялся. Что мне нравится? Сложный вопрос для человека, который уже неделю ест только рис с омлетом и омлет с рисом, а из развлечений только читает вслух больному парню одну и ту же страницу одной и той же книги. Молчал я долго. Настолько, что даже у Фукуи на лице появилась растерянность, а губы серьезно поджались.       — Мне нравятся живые глаза Мафую, — я долго отговаривал себя от такого ответа, но не приняв его, дальше думать не выходило. — А еще мне нравится мороженое с зефиром и шоколадом, мне нравится творчество Осаму Дадзая, мне нравятся ирисы, хотя для парня странно, наверное, иметь предпочтения в цветах. Мне нравится мелькание прожекторов, видеть грань между сценой и людьми, чувствовать рядом с собой друзей из группы «Given». Такое же ощущение обычно возникает в волейболе. Азарт и уют — здесь они способны объединиться. Только я не могу идти дальше первого мгновения на сцене, дальше музыка, которую я любил. А сейчас ненавижу. Фукуи внимательно слушал, по чуть заведенным к потолку глазам я понял, что он старательно запоминает. По окончании моей речи он кивнул и улыбнулся. Не знаю, где этих врачей учат улыбаться с надеждой.       Он назначил мне встречу на следующий день и прописал лекарство. Велел прийти одному. Я поклонился и вышел. За дверью я выдохнул и побежал домой. Скоро время приема таблеток Мафую, а мне еще и себе надо купить препарат. Сегодня надо аккуратно вымыть ему голову, рубец еще свежеватый, но уже можно его мочить, надо только вспомнить, где у нас шапочка от мыла, а то еще глаза повредит себе. Дела, их много…