Музыкальная грань

      Такемичи никогда не отличался чуткостью. Встретил он нас, выгребая из пакета какие-то сладости. Вместо приветствия протянул Фукуи угощение, от которого тот вежливо отказался. На прощание мой врач напомнил о завтрашней встрече и ушел. Такемичи постелил мне на диване, чисто по-мужски забыв положить подушку, но меня это не задело, я просто положил в голову сумку с вещами. Мне ли теперь думать о больной шее?       От ужина я отказался, просто сел рядом с другом на пол, бездумно вперившись в мангу, которую он читал. Наверное, выглядел я слишком убито, потому что Такемичи все время пытался подсунуть мне какие-нибудь сладости. Удивительно, как он с такими запасами умудряется быть настолько худым? Я от всего отказывался и утыкался подбородком в руки, так обычно делают собаки, когда у них нет настроения веселиться, взвинтив хвост.       — Проблемы? — офигеть, своим состоянием я смог вытянуть слова даже из молчаливого Такемичи.       — Нет-нет, просто устал. Я плохо сплю в последнее время, поэтому ночью, если что, не пугайся.       Мы продолжили сидеть. Как там Мафую? Наверное, Акихико уже подключил телевизор, и они вместе его смотрят. Со мной он не мог получить некоторых бытовых развлечений. Но теперь за ним присмотрят. Главное, чтобы Акихико своей грубой рукой не причинил ему боль неосторожно. У Мафую очень хрупкая кожа, если во время гимнастики слишком сильно сжать конечность, то останется синяк — болеть будет долго. Надеюсь, что Харуки за ним присмотрит, он больше похож на няньку. Если вы спасете его ребята, то я буду вам благодарен. Я не смогу искупить перед ним вину, но он хотя бы будет чувствовать, жить. Пожалуйста, только живи.       Я ушел спать, проглотив пару таблеток. В этот раз в мой кошмар ничего не вмешалось, я проснулся прожив этот ад от начала до конца. Это невыносимо. Просто я уже чувствую, как измотан внутри. Я не протяну так две недели, может пойти и утопиться прямо сейчас? Мало ли что я обещал, Фукуи никогда не поймет меня. Если бы проблема была только в чувстве вины и ограничениях, в которые меня загнал разум, я бы нашел силы бороться, переступая через себя я шел бы вперед ради человека, которого люблю. Но я не могу идти, когда и в теле нет сил. Я не спал полноценно больше двух недель, в любой момент я жду, что меня накроет то видение. Мысль, что я сошел с ума, кажется все более правдоподобной.       До рассвета я просто просидел в кресле, желая уснуть, но не имея возможности. Утром, почти ничего не съев — аппетита не было — я оделся, вставил наушники и неторопливо пошел к месту встречи. Пусть бьется жизнерадостный Фукуи. Я все равно вряд ли проживу эти две недели — здоровье сдаст, и сердце просто встанет от недосыпа. На стоянке меня уже ждали.       — Рицка, здравствуй, — он такой веселый, будто бы не знает, что я решил оборвать жизнь. — Пойдем, я немного порылся и узнал немного информации для нашего с тобой следующего шага.       Он потянул меня по улице. Сам приехал на машине, но идет со мной вместе — я оценил. Мы пришли чуть ли не на самый конец города. Я отметил, что солнце теперь болезненно режет глаза: надо будет купить солнцезащитные очки. Мы оказались на штраф-стоянке. Я начал догадываться, зачем мы сюда пришли, но смиренно брел рядом. Пока это не угрожало мне, не грозило видением.       Остановился Фукуи внезапно — я даже пошатнулся от неожиданности — и повернулся к смятому автомобилю. Конечно же, я узнал свой покореженный вишневый транспорт. Я старательно его выбирал, хотел, чтобы цвет понравился ничего не понимающему в машинах Мафую. Сейчас при взгляде на него у меня наворачивались слезы: сколько счастливых надежд несло его приобретение. Я мечтал о множестве счастливых поездок, представлял, как буду забирать на нем Мафую после учебы. А в итоге вторая же поездка обратила все в такие же смятые, как и бок этой машины, ожидания. На стекле заднего вида до сих пор болтается нелепый брелок, который повесил Мафую. Он повесил его тогда с какой-то целью.       — Ты в порядке? — Фукуи смеется что ли? Конечно же, нет. — Сейчас сюда придет человек, которого я попросил решить некоторые вопросы. Если ты подпишешь бумаги, то страховая компания обеспечит ремонт автомобиля. Как только ты поставишь подпись, мы должны будем зайти в еще одно место.       — А если я не подпишу?       — Ты обещал бороться еще две недели. Если тебе тяжело, то старайся думать, что подпись ничего в себе не содержит. Важнее будет то, что мы сделаем в другом месте.       Я подписал. Просто потому что не мог найти причины не делать этого. Удивительно, но ненависти к машине я не чувствовал. Я винил себя. Я не мог сесть за руль, не мог поехать, но просто вид моего искореженного, сломанного, как Мафую, автомобиля вызывал разве что жалость и грусть.       На этот раз мы прошли совсем немного. Мы пришли в автомастерскую, куда транспортировали и машину. Директор этого учреждения поздоровался с нами и без лишних вопросов, словно я обговаривал это с ним по телефону, протянул мне палитру с оттенками. Я недоуменно посмотрел на него.       — Знаешь, чтобы ты ни делал, форма машины, как и это событие останется неизменным. Все, что ты можешь, — лишь поменять цвет. Выбери, что не будет приносить тебе дискомфорта.       Что-то в его словах было философское. Хотя к самой машине я не испытывал неприязни, но мне показалось хорошей идеей сменить оттенок. Вишневый, красный — они все равно напоминали мне окровавленного Мафую. Пора уходить от этой ассоциации.       Я выбрал оранжевый. Пижонский оранжевый. Фукуи долго смотрел на меня, видимо, пытаясь понять причину моего выбора. А я и сам не мог точно оценить: из ненависти к себе я выбрал этот еще не уложившийся в душе цвет или, чтобы принять его окончательно, вспомнить, что он является символом радости.       — Молодец, цвет веселый, а еще поможет тебе привыкнуть к закатам! — как психиатр, Фукуи выбрал положительный вариант.