Музыкальная грань

      Еще две недели ушло на то, чтобы музыка могла осторожно внедриться в мою жизнь. Я до сих пор не мог долго и громко слушать ее. Она должна была быть фоном, если я начинал концентрироваться на ней, то могла накатить паника. Для того, чтобы прослушать какую-нибудь мелодию Фукуи необходимо было настраивать меня, втолковывать мне, что я в безопасности. Иногда приходилось опускаться до детских уговоров в стиле: если ты послушаешь эту песню, то я угощу тебя мороженым. И этот маленький стимул иногда помогал. Я заметил довольно интересную особенность: мне легче было воспринимать спокойную, еле перетекающую музыку. Чем громче, внезапнее и точечнее была музыка, тем сильнее я волновался и был подвергнут панике.       Фукуи пророчил мне еще полгода-год на восстановление, но я не мог столько ждать, я торопился. Мне было страшно, что Мафую теряет время, возможность впечатлений, да и самому мне уже не терпелось получить хоть что-нибудь от него в ответ — взгляд, поцелуй, объятия, улыбку.       Я просил, требовал, уговаривал, унижался и молил Фукуи дать мне попытку вернуть Мафую уже полторы недели. А он боялся, осторожничал. Из его нерешительности у меня сложилось о своем состоянии такое мнение, что стоит меня толкнуть, и я рассыплюсь, раскрошусь на такие куски, которые даже клеем не залить.       Я начал чахнуть. Потерял желание продолжать лечение. Я выполнял все, но без прежнего энтузиазма и старания. Если бы меня спросили, зачем я это делаю, то я, наверное, даже растерялся бы. Я стал проситься вернуться к Мафую от Такемичи. Тоска начала пожирать меня изнутри, не оставляя после себя ничего. Фукуи заметил все это и встревожился. Один раз он всю прогулку нашу проходил в раздумьях. В итоге мы договорились, что по истечению девяти дней мы попытаемся сыграть для Мафую. Правда с условием: если он увидит во мне хотя бы малейшие признаки паники, то мы тут же останавливаемся. Я согласился.       Раньше мы были вынуждены ускорять лечение, сумбурно кидались на шаги к выздоровлению, но теперь я хочу жить, и мы должны делать все постепенно, чтобы прогресс был не только видимым, но и реальным. Ожидание было утомительным. Я и до этого ждал, но теперь была надежда на успех, поэтому я просто места себе не находил. Иногда Фукуи даже выражал неудовольствие по этому поводу, потому что я терял чувство меры и мог пытаться работать через возможности своего истощенного духа.       И вот этот волнительный день настал. Вместе с Фукуи мы пришли в мою квартиру. Перед такой теплой родной дверью я нервно выдохнул. Мой друг положил мне руку на плечо. Я опомнился и попытался принять спокойное выражение лица. Не хватало еще уйти, даже не увидев Мафую.       Впустил нас Харуки. Я торопливо скидывал обувь, даже не пытаясь отвечать на вопросы друга о самочувствии. Я влетел в комнату, где был Мафую. Там же сидел Акихико, залипая в телефоне. Я не обратил внимания, что моя квартира приобрела очень много черт моих друзей, что много вещей нарушали мой любимый порядок. Мне был интересен только Мафую. Внимательно осмотрев его тело, чтобы удостовериться, что его не мучил голод в мое отсутствие или плохие условия гигиены, я взял его лицо в ладони и посмотрел в его глаза. Сердце слабо заныло болью, но чувство тоски по нему, просто по образу любимого, было настолько сильным, что я был больше рад. Я обнял его, вдохнул его запах, который изменился за мое отсутствие. От того, что я покинул несколько недель назад, осталось лишь тепло тела.       Фукуи выпроводил из квартиры друзей. Я был благодарен ему за это. Чувство стыда перед ними за свою слабость меня еще не отпустили, да и собраться для своего маленького подвига при них я бы не смог.       Я поспешно взял гитару, даже поставил первый аккорд, хотел уже брызнуть звуками, но на струны легла рука Фукуи. Он неодобрительно покачал головой.       — Так ты далеко не уедешь. Успокойся, расслабься. Для начала расскажи мне отрывок из своего любимого стихотворения Чуи Накахары.       Я послушался, я уже знал, как работает это задание: я незаметно для себя в попытках вспомнить слова расслаблялся и попадал в четкий ритм слов. После стихотворения я привел в покой частоту дыхания, прочувствовал руками дерево гитары — все это приближало меня к реальности, от которой раньше старательно убегало сознание. Фукуи открыл окно.       Вот он этот момент. Я закрыл глаза и уверенно, давно забытым движением растревожил гитару. Аккорд за аккордом мелодия пошла. Вот он, тот момент, в который однажды мой мир и сцену разорвал и склеил в свою невыплаканную боль Мафую. Я словно слышал его голос и играл все отчаяннее. Я знал, какую судьбу вкладывал он в свою песню, но теперь мне казалось, что эта песня была о моей боли. Каждое слово находило отражение в моих воспоминаниях. Я заплакал, склонился над гитарой, чтобы Фукуи не остановил меня. Я молил Мафую, чтобы он услышал меня, чтобы окликнул меня сейчас. Пусть очнется, пусть напишет новую песню, пусть опять заснет на моем плече, пусть вновь умоляет меня научить чему-нибудь. Я хочу, чтобы он вернулся ко мне!       В пальцы, которые уже начали терять грубость кожи, больно впивались струны. Сердце екало каждый раз, когда звучал аккорд, под который мы разбились. Надо терпеть, один раз, а потом уже можно будет довести лечение до конца. Я почти наощупь играл, боялся, что если открою глаза, то нахлынет кошмар.       Последний звук долго еще растворялся в комнате. Я боялся обернуться. Это ощущение, когда все в тебе собирается в одну толстую струну, которая или разразится счастливым звуком или лопнет, не выдержав натяжения, подводило меня к грани безумия. Фукуи похлопал меня по плечу и сказал, что я хорошо постарался. Нет, не говори таких слов, обычно так пытаются успокоить при неудаче, это утешительный приз проигравшему! Я положил гитару на кровать.       Надо собраться, посмотреть на прощание на него и смириться, что его больше нет и никогда не будет.