romantic hero
2 марта 2023 г., 22:32
Примечания:
«Ты часто говорил о том, что романтический герой всегда бежит от самого себя, а значит, по кругу.»
Когда я влюбился в Чон Чонгука? Сейчас мне кажется, что я влюбился с первого взгляда. И что каждая следующая встреча была особенной. Но на самом деле в то время я был влюблён в другого, чью систему ценностей безоговорочно принимал. Я его очень остро чувствовал, это безусловно. Но должно было пройти немало времени, прежде чем я осознал, что это любовь.
Случилось это, когда Чонгука начала звать на наши занятия преподавательница актёрского мастерства. Она видела в нём большой потенциал и в тайне хотела затащить в преподавательский состав, к тому времени он уже имел отличное образование и безупречную репутацию.
Стоит ли говорить, что Чон Чонгук нас ошеломил — как и всех, кто его знал. Своей красотой, завораживающей пластикой рук, необычным сочетанием развинченности и собранности, энергией, эрудицией. Первый урок с ним длился часа три, но никто не устал и не отвлёкся. Он вёл себя спокойно и расслабленно. Тёмно-синий костюм отлично подчёркивал его фигуру, немногочисленные дорогие украшения — его статус. Чонгук не отпускал глупых шуток, как это иногда делали другие молодые преподаватели, чтобы доказать (прежде всего самим себе), что они не отстают от жизни. Чаще всего с такими ничего кроме испанского стыда не испытываешь. Мне всё ещё мерещилась его надменность, как тогда, в нашу первую встречу. Она меня пугала. Но как только Чон Чонгук впервые вошёл в аудиторию, мне показалась, что между нами уже есть какая-то тайная связь. Я был в его студии, у нас есть общий знакомый и мы уже однажды пересекались взглядами.
Мы стали чаще видеться, его иллюзорное презрение постепенно испарялось. Я к нему привыкал и потихоньку начинал влюбляться.
Дни протекали в молчаливом восхищении, пока один случай не выбил меня из колеи.
Наш староста попросил отдать преподавателю журнал на подпись, у него были срочные дела в деканате. Мы с ним довольно неплохо общались, так что просьба в обычные дни не застала бы меня врасплох. Но тот день нельзя было назвать обычным. В моей памяти он красуется гордой пометкой «наш первый разговор». Я жутко нервничал, у меня, как у ребёнка, краснели щёки и потели ладошки, но прижав к себе плотнее журнал, точно это был спасательный круг, я двинулся к Чон Чонгуку, который с хмурым видом рассматривал какие-то бумажки. Засмотревшись на складку между его густых бровей, я едва на напоролся на стол. Боже, как же это было неловко.
Позже сам Чонгук, мечтательно улыбаясь, вспоминал, как я положил перед ним журнал и показал пальцем с обкусанным ногтем, где надо расписаться. Ноготь и вправду был страшный, это всё нервы.
— Но я тебе же уже тогда нравился, ведь так? — спрашивал я.
— Ты дико стеснялся. Постоянно облизывал губы, а глаза твои были стеклянными, как при лихорадке. Я старался на тебя не смотреть, потому что не мог сосредоточиться.
А я смотрел на него не отрываясь.
***
Хосок начал догадываться, что со мной происходит что-то неладное, слишком нервный взгляд, постоянно мечущийся по лицам, когда мы шли по особо людным институтским коридорам, много расспросов про студию, однажды я сам захотел прийти на репетицию, чему он даже не особо удивился. Может, знал уже тогда, что моя жизнь кардинально меняется, и чтобы с этим свыкнуться, мне нужно было всё тщательно переварить, поэтому особо не лез с расспросами. Я был ему безумно благодарен за это. В тот вечер, когда я решил что-то менять в своей жизни, уже в квартире у Хоби меня прорвало, мои глаза нещадно щипало, исповедь получилось довольно сбивчивой. — Я уже мало что могу изменить, но крест на себе тоже не стану ставить. — как-то обречённо заключил я. Рутина помогает конечно, заглушает этот навязчивый голос в твоей голове, который говорит, что ты явно делаешь что-то не так. Это может выражаться по-разному, кто-то испытывает необъяснимое чувство тревоги, кто-то наоборот впадает в глубокую апатию. Я же просто начинал плакать. Иногда это происходило настолько неожиданно, что я терялся. Слезы могли начать литься в вагоне метро, когда я ехал с поздних репетиций, или в кофейне, когда я ждал свой стаканчик с «ядом», когда просто возвращался домой один, приходилось наворачивать круги по спальному району, чтобы влага на лице хоть немного высохла и болезная краснота сошла с глаз. В противном случае мне бы пришлось выдавливать из себя оправдания, что «просто день был тяжёлый» или «переизбыток чувств». Дни не были чрезмерно нагружены делами, и фонтан чувств не бил через край. Просто моя жизнь рушилась. И моя психика понимала это лучше, чем я. Хоби был рядом, он тоже не до конца понимал, что-же так меня задело, что я будто открыл глаза и впервые осознанно взглянул на мир вокруг. И в этом новом мире был человек, к которому меня тянуло. Тянуло как к мужчине, как к личности. Это влюбленность меня неплохо так замотивировала. Я наконец-то сменил дурацкую оправу в очках, стал лучше следить за ногтями и нашёл более-менее стабильную подработку, которая была лишь косвенно связана с получаемым мною образованием. Сказалось время, проведённое мною в архивах. По просьбе одного из преподавателей, который особо ценил теоретический подход к театральному искусству, я начал писать для него небольшие статьи. Получать я стал ненамного больше, но так как особой потребности в реализации своего актёрского потенциала я не испытывал, меня привлекала именно регулярность такого заработка. Когда Хосок ошеломил меня своим предложением, мы сидели в кофейне, я купил большое латте на первые заработанные за статьи деньги. Это был момент блаженства. Однако мой друг не дал мне насладиться им сполна. — У Чона день рождения скоро, будет вечеринка у него на квартире, позвали всех со студии…- тогда я немного разволновался, но всё же не понимал, какое это имеет ко мне отношение. Мой друг уловил моё возбуждённое состояние. — Тебя тоже попросили позвать… Такое желанное латте застряло в горле. Пришлось прокашляться. — С чего бы это? — а я так старался выглядеть невозмутимо. — Ты так часто стал с нами тусоваться, что я бы даже удивился, если бы тебя не пригласили. Чонгук настоял. Чонгук. Настоял. Пригласил. В моей груди взрывались тысячи маленьких фейерверков. Я был так счастлив, так воодушевлён, так…обнадёжен. Уверен, что в тот момент мои зрачки стали в форме сердца, они ошалело шарили по лицу моего друга. Вдруг шутка? Вдруг просто за компанию с Хоби? Такой нелепый вагончик, который везде таскается за одним из его лучших танцоров. — Наверное просто чтобы ты там не заскучал без меня. — смущенно пролепетал я, опустив глаза. — Да я вроде на интроверта не похож. — самодовольно хмыкнул Хоби, будто в чём-то убедившись. С победным видом он закинул руки мне на плечо и решил добить. — Он говорит, что ты очень милый. Латте пошло носом. День явно удался.***
Я готовился к этому вечеру, безжалостно завивал кончики отросших волос горячими щипцами, нанёс слой дешёвого тональника, нарумянил щёки и густо накрасил ресницы. И стал похож на игрушечную куклу из ужастика. Явно перестарался в своём желании понравится замужнему мужчине. Зачем я всё это делал –понятия не имею, моя кожа никогда не отличалась бледностью, да и в целом косметика на лице всегда смотрелась как-то чужеродно. Но мне с детства казалось, что можно быть лучше, красивей, хотелось всегда преодолеть эту грань, между тем, каким я был, и каким был бы, если… Если б что? Ну хотя бы волосы были кудрявей, глаза больше, а щёки румяней. Как будто вместе с тоном я наносил и маску. Ведь в тот вечер я не хотел прятаться, не хотел смотреть на него издалека. Я желал, чтобы и он наконец увидел меня. Мою якобы улучшенную макияжем и одолженной одеждой версию. Я надел джинсы клёш и цветастую рубашку Хосока. Мне нравилось моё отражение в зеркале, но я всё ещё был безумно взволнован. Поэтому перед выходом выпил немного виски из запасов моего профессора. Благо не пришлось перед ним отпрашиваться. Он так удачно сегодня задерживался на каких-то курсах, иначе криков и оскорблений было бы не избежать. Фактически я сбежал, но мне так хотелось попасть в ту квартиру в центральном районе, где веселье было в самом разгаре. К тому времени как мы с Хоби заглянули на огонёк, там царил настоящий хаос. Толпа пьяных танцоров. Даже звучит как-то развязно. Но «развязно» слишком слабо сказано для того, чтобы охарактеризовать этот вечер мне бы не хватило всех непристойных слов мира. Во-первых, мы зашли не в квартиру, а в густой туман. Наши вещи сразу пропитались запахом сигарет. Во-вторых, обстановка с потными и полураздетыми людьми обстояла ещё хуже, чем в студии. Музыку перебивал гул голосов. Мы с Хосоком и парой других ребят, которых встретили уже подходя к подъезду, протиснулись между тел в коридоре и попали в небольшую прихожую. Интерьер квартиры я в тот вечер особо не рассматривал. Я искал глазами Чона, но безуспешно. Он вскоре нашёл нас сам. На плечо Хоби легла красивая жилистая ладонь, заставив его обернуться. Чонгук был безбожно пьян. — О-о, Хосоки, я так рад тебя видеть! — он набросился на моего друга с объятиями совсем как ребёнок. Я первые видел его таким. Идеальный образ дал трещину. Он, конечно же, не был идеальным, позже я узнал, что у него были проблемы с алкоголем. Такие вечеринки оказались частым явлением у него дома. — Солнышко, а где мой подарок? — Чонгук говорил это явно дурачась, выпятив нижнюю губу и нахмурив брови. Хоби растерялся, он тоже раньше не видел его в таком состоянии. — У меня нет с собой подарка… Но… Но есть Тэхён. — он махнул рукой в мою сторону. Он не хотел никак меня обидеть, выглядел он потерянными и даже немного заикался. Мои глаза округлились, когда столкнулись с заинтересованным взглядом Чонгука, он был липким, оценивающим. Внутри я весь сжался. Наверное, со стороны мы были похожи на загнанного в ловушку оленёнка и сытого хищника, который в данную минуту решал, стоит ли добыча его внимания или всё же не нужно запугивать глупого зверька. Вдруг его лицо стало выражать нечто совсем иное. Эмоции так быстро сменились, что я при всём желании не успел бы среагировать. Он обрадовался, как маленький мальчик, его лицо озарила такая яркая улыбка, что я даже слова не вымолвил, когда он схватил меня за руку и куда-то потащил. Чон решил устроить небольшой спектакль. Его распалённому алкоголем мозгу эта идея показалась безумно забавной. В его руках словно из ниоткуда материализовалась красная ленточка, очень похожая на ленту для акробатики. Он резко развернулся, стал довольно близко и кинул в меня пронзительный взгляд. Меня прошибло током. У Чонгука горели глаза, когда он завязывал бант на моей груди. Не знаю, специально или нет, но он нежно провёл ладонями по мои бокам, прежде чем снова крепко схватить за руку. Сердце билось как бешеное. Его горячая рука казалось оставит уродливый ожог на ладони. Он подводил меня к небольшим группкам своих знакомых: — Это Тэхён, мне его подарили. Он теперь мой. Правда милашка? Помню, что там находился и Чимин, который был тоже изрядно выпивший. Он заливисто смеялся с выходки своего мужа и даже немного подыгрывал. Но что-то в его взгляде выдавало то, что ему было совсем не смешно. Чем закончился тот вечер я помню смутно, вскоре Чон потерялся в удушающей толпе. Напившись на эмоциях, я даже танцевал. Вскоре до меня дошли слухи, что семья Чон покинула вечеринку, решив уединиться. Оставаться там я больше не видел смысла. Хоби я нашёл на балконе, он бодро обсуждал новую хореографию с парнем из его группы. Я постоял с ними немного, особо не вникая в суть разговора. Нужно было успокоить взбунтовавшееся сердце. Я прикрыл глаза, вдохнул холодный ночной воздух и попытался привести мысли в порядок. Ничего не выходило. Я уже тогда понимал, что если дать этому пламени в груди разгореться, то в грядущем пожаре сгорит не одно сердце. С того дня появилась ещё одна ниточка, связывающая нас. Потом ещё год или два, где бы мы с Чонгуком ни встречались, он в шутку говорил: — Это мой мальчик. Мне его подарили!***
Спустя несколько лет наш общий знакомый Джихвон, знающий меня по студии и по тому, что мы учились на одном направлении, но на разных курсах (я был на год старше), рассказал, как Чонгук впервые показал меня ему. Несмотря на разницу в возрасте они очень быстро нашли общий язык и стали чуть ли не лучшими друзьями. Гуку нравилось находить людей близких ему по духу, тех, кто им восхищался, кого можно было чему-то научить. Однако это расположенность к иногда весьма сомнительно настроенным воздыхателям играла с ним злую шутку. Чон был падок на лесть. Джихвон на неё не скупился. Всё произошло в институтской библиотеке. Я корпел над новой статьёй, а он зашёл за литературой для очередного занятия, прихватив друга. Бывать в таких местах он не любил. В тишине чувствовал себя неуютно. Словно его сердце билось только в унисон с музыкой, и без неё ему было крайне некомфортно просто существовать. Проходя мимо книжных полок, он остановился, бездумно покрутил в руках какой-то случайный томик и вонзил в меня свой внимательный взгляд. — Смотри, какой парень, — гордо сказал ты, — Это Ким Тэхён. Он очень интересуется джазом. — А мы уже были вместе тогда? — спросил я Джихвона. — Кажется нет. Но он уже явно был влюблён. Ну да, джаз, конечно. Годом ранее я защитил курсовую, где во всех красках расписал уникальность джазовых постановок, очень много распинался о вкладе джаза в историю кино, о его влиянии на людей всех времён и поколений. Я за джаз был готов стоять на смерть. В целом я мало что любил так же сильно как джаз. Курсовую я писал страстно, от первого лица, она нашла отклик в сердцах многих преподавателей. Возможно, именно эта страстная манера изложения так приглянулась Чонгуку.***
Через пару дней после той ошеломительной вечеринки мне предстояло сдавать статью под названием «Над пропастью во ржи». Тогда было модно рассуждать про молодёжную культуру. Про возникающие новые течения, в том числе и в театральных кругах. Самобытные и сумасбродные режиссёры-постановщики искали свою аудиторию. Они использовали сложные метафоры, отсылки к старым фильмам и малоизвестной литературе, иногда не гнушались и использованием в фильме откровенных сцен, этого вполне хватало, чтобы затащить на премьеру тогда ещё не искушенных подобными приёмами зрителей. Я считал это чем-то неправильным, тем, что не может быть признано в широких кругах, иначе общественному сознанию грозила полная деградация из-за жадного поглощения массами подобной безвкусицы, лишённой всякого смысла. Я зашёл в кабинет, к моему удивлению преподаватель там был не один. Чонгук выглядел уставшим, он со скучающим видом слушал монотонные разглагольствования, и очень оживился, увидев меня. — Здравствуйте, я принёс статью. — мой голос должен был звучать уверенно. Но я сам немого неловко потоптался возле входа прежде чем пройти дальше. Чонгук стеснял меня одним своим видом после произошедшего. По нему правда больше нельзя было сказать, что он может вести себя как малое дитя, выпрашивая подарок. Это был взрослый и солидный мужчина, хороший костюм, расслабленная и уверенная поза, странная ухмылка, которую мог видеть только я… -О, Ким Техён, чудесно, как всегда вовремя, люблю ответственных студентов. Посмотрите, Чонгук-щи, какие прекрасные статьи он пишет. Для Чона это было указание к действию, он медленно поднялся и двинулся в мою сторону, на ходу запахивая пиджак. Выглядел он безупречно. Я довольно сильно сжимал стопку листов в своих руках, так что не сразу понял, что их вознамерились отобрать. Нас разделяла пара шагов, протянув руки, Чонгук вырвал статью из моих. На секунду он накрыл мой сжавшийся кулак своей ладонью. Из оцепенения меня вырвало осознание, что он прекрасно понимает, как смущает меня, он почти открыто начал издеваться. Статья вышла небольшой и все минуты, что Чонгук потратил на её изучение, я с трепетом ждал его реакцию. И почему-то несмотря на его явно недобрый настрой, я был уверен, что меня похвалят, ведь не с каждого студента спрашивают статьи, отмечая их явный талант к писательству. Но на его лице отразилось то надменное выражение, которого я так боялся. — Я не поклонник такого стиля письма. Он явно наслаждался моим обескураженным выражением лица. Я молчал. Да и что можно было ответить? Я-то считал свою статью очень классной. В ней были отражены мои мысли, моя правда. Да и вообще, я не готовился к публичной критике. — Очень по-женски, истерично и эмоционально. Много штампов. И к тому же есть части, которые можно сократить. — произнеся это всё он на меня даже не взглянул, будто самым интересным в комнате были эти чёртовы листы. Во мне всё закипало. Это была провокация, я должен был защищаться. — Я так совсем не считаю, — моя голова даже слегка дёрнулась вверх, — было бы преступлением написать сухой текст про разложение современного общества. Это правда о современном искусстве. Уродливая, возможно, чересчур эмоциональная, но правда! — Думаешь, люди ходят на фильмы и спектакли за правдой? Актёрская игра сама собой не подразумевает наличие настоящих эмоций, лишь имитация. Ты же театрал, разве не в курсе? — Чонгук снисходительно усмехнулся, а я продолжал злиться. В душе начинала зарождаться неприязнь. — Некоторым не нужна правда, им нужна вера. Вот и весь секрет. Мы прожигали друг друга взглядами до тех пор, по на звуки зарождающего конфликта не соизволил подойти преподаватель. Только тогда мы оторвались от испепеляющего лицезрения друг друга. Чонгук меня распалял специально. Он будто хотел увидеть страсть не только на бумаге, но и в жизни. И как это обычно бывало, своего он добился. Профессор стал между нами, внимательно вчитывался в текст, хмыкая себе под нос. Я гулял взглядом по кабинету, пытаясь потушить внутри пожар негодования. — Прекрасная работа. Мне нравится личная интонация, с которой мы говорите о проблеме, словно это и правда задевает вас за живое. — он одобряюще мне улыбнулся, на его неумолимо стареющем лице залегли складки. Помню, что я испытал благодарность ему за спасение ситуации и обиду на Чонгука, равнодушно смотревшего в окно. «Ты был такой красивый со своим этим пылающим взглядом, что я даже растерялся, нахамил тебе, а после даже боялся взглянуть.» Но текст я всё же сократил, попросив отсрочку. Обида долго не проходила, я не мог забыть то, как жесток он был со мной. Случившееся на вечеринке казалось сном, а в реальности Чон всё-таки меня презирал. Я снова обманулся. Нет хуже обмана, чем самообман. Потому что винить за это кроме себя некого. Внося поправки, я тихо бурчал: «Очень по-женски, эмоционально…». Да что это вообще значит? В итоге просто кое-где убрал восклицательные знаки. Но цену этому занудству я уже начал понимать.***
Прийти на очередную вечеринку я согласился не сразу, я боялся даже не его холодного отношения, а того, что он вновь станет удушающе милым и таким очаровательным в этой своей ребяческой манере. Моё сердце бы этого не выдержало. Ему необходимо было сохранить в моих глазах образ злодея. У меня как будто появился крохотный шанс пойти на попятную, отказаться от этих чувств. Забиться в дальний угол, чтоб не видеть и не слышать. Жить как раньше, убить в зародыше мысль о влюблённости, о взаимности. Я плевать хотел на этот шанс, соглашаясь в пятницу вечером прийти «тихо, мирно посидеть со своими». Я не хотел, я не мог уже жить как раньше. Прихорашиваясь, я вспоминал его наглые глаза, немного поучающую манеру общения, изящные пальцы. Тогда в дополнение к основному макияжу пришёлся блеск для губ. Хотелось как-то особенно выделиться, поэтому рубашку я выбрал белую, почти прозрачную. Потуже затянул ремень на широких джинсах и вновь окинул себя придирчивым взглядом. Чонгук стал реже появляться на наших занятиях, я начинал бездельничать на некогда любимом предмете. Моя заинтересованность покинула двери той аудитории вместе с Чоном. Я скучал. Это ещё одна причина, почему я согласился прийти. Хотелось просто его увидеть, вдоволь насмотреться до следующей встречи, ведь я не знал, когда она могла бы состояться. В этот раз уйти без скандала не получилось. Намджун был дома. Он знал, что я часто хожу в студию. У меня появилось много новых знакомых. Ему не нравился никто из них, что не удивительно, так как он не воспринимал людей младше него, как кого-то самостоятельного и вполне серьёзного. Даже меня он почти с боем признал самостоятельной единицей, не нуждающейся в ежесекундном контроле. С парнями ещё кстати куда ни шло, девушек он не видел в упор. Зная его скептицизм к новым людям, с которыми у меня завязывается общение, не важно то было по учёбе или из личного интереса, я не рассказывал ему и половины. Студия по моим историям представлялась ему ничем иным как детским кружком, в котором такие же ветреные люди как я ищут с кем бы переспать. Переубедить его было невозможно. Каждый раз возвращаясь с очередного посещения танцевальных репетиций, я молился, чтобы Джун был достаточно уставший, чтобы не закатывать мне истерику. В тот день он был бодр как никогда. — Хвост проветрить или рога мне обновить? — по тону можно было понять, что настрой у него серьёзный. — Я буду с хёном, ты же его хорошо знаешь, мне просто нужно немного отдохнуть. — А вечера, проводимые со мной, тебя больше не устраивают в качестве отдыха? — Нет. — не озвученный приговор наших отношений висел в воздухе. Намджун начинал больше беситься, когда я даже не скрывал того, как сильно мы с ним отдалились. Когда-то я и помыслить не мог, что мой умный, мой надежный как стена, мой любимый Джуни перестанет быть для меня центром мироздания. Но когда мы познакомились, мне было всего девятнадцать, я был юн и беззаветно влюблён в мужчину, который был на двадцать лет старше меня. В нём я нашёл всё, в чём нуждается мечущееся молодое сердце. Понимание, защиту и в конце концов хороший секс. Мы жили вместе уже пару лет и меня всё устраивало. До того момента, как появился Чонгук. Прошло пару месяцев, и я начал ловить себя на мысли, что больше не спешу домой, чтобы с воодушевлением рассказать, как прошёл день, что его грубость меня больше не возбуждает, что меня начинает раздражать его неуклюжесть, что я его, кажется, больше не люблю… — Мне это очень не нравится, Тэ. Почему ты так разоделся? Вряд ли перед Хосоком будешь показ мод устраивать. Думаешь я не понимаю, что происходит?! — до этого он стоял на безопасном расстоянии, облокотившись о косяк, но теперь угрожающе надвигался, подобно туче, что не предвещало ничего хорошего, — Захотелось члена помоложе, подлиннее?! Чёрта с два, ты сегодня никуда не пойдёшь, наверное, ты начинаешь забывать, что связался не с сопляком каким-то! Я не позволю помыкать собой и крутить шуры-муры за моей спиной, я твой мужчина, а если тебе, маленькая дрянь, захотелось разнообразия, то мы можем его привнести в нашу жизнь, ты только скажи… — Намджун уже стоял совсем близко, я ощущал его тяжёлое дыхание на своём лице, он с отвращением оглядел слипшиеся от туши ресницы и размалёванные губы и, грубо сжав щёки, подтянул мою голову к своему лицу. Он вгрызся в меня жёстким и болезненным поцелуем, даже не ожидая ответной реакции, моя отчуждённость его только сильнее распаляла. Я хватался за его свитер, чтобы остановить и просто глотнуть воздуха. Но когда он отстранился, я оцепенел. Возможно даже оглох, пощёчина, что он мне влепил была довольно сильной, со свистом рассёкшей воздух. Я ошарашенно на него уставился и накрыл горящую кожу ладонью. Он никогда прежде не поднимал не меня руку. Тогда я почувствовал себя преданным, ведь человек, который обещал меня беречь, сейчас сверлил меня своим злобным взглядом и явно не сожалел о том, что сделал. В носу немного свербело, было больно. Не щеке. Не на физическом уровне. Я временами замечал за Намджуном агрессивное поведение, но оно никогда не выходило за пределы нашей спальни. До того вечера. Он мне больше не верил, возможно где-то в своей умной голове втихую взрастил мысль том, что я уже трахаюсь направо и налево, уничтожив и растоптав всё то хорошее, что мы годами пытались выстроить. Поэтому он не сомневался, когда заносил ладонь. Он был убеждён в своих догадках, ему не нужно было подтверждение или мои оправдания. Взрослый мужчина, он сам всё решил. Но Джун посчитал, что это меня вразумит, что я наконец пойму, что с ним шутки плохи и перестану так неблагодарно себя вести, он даже подумать не мог, что для меня эта пощёчина стала концом. Своеобразным символом завершения такого длинного жизненного этапа, к которому я больше не собирался возвращаться. Решив, что рукоприкладство как бы компенсирует часы нотаций, он, не став ничего больше говорить, развернулся и вышел из комнаты. А я всё ещё не мог прийти в себя. Не знал, что делать, моя новая реальность ещё не прогрузилась, а время уже шло. Хоби должен был уже подойти к дому. Я всё не мог решиться преступить черту. Остаться дома, закрыться в ванной и жалеть себя, оплакивать тихую размеренную жизнь, с которой придётся попрощаться. Возможно, мне это нужно было, чтобы хорошо подготовиться к… К чему? Уже тогда я не был с Намджуном. Мы могли есть за одним столом, гулять по улице, держась за руки, но мысленно я был не с ним. И это стало отправной точкой. Вновь взглянув в зеркало, я не заметил в себе особых изменений, казалось, что просто на одну щёку нанёс чуть больше румян. Но взгляд был будто чужой. Не дав себе время на дальнейшие раздумья и не став испытывать судьбу, я пулей вылетел их квартиры. Мне нужно было срочно увидеть его.
