Не такие

Вены исколоты, штанина трубой. Хочешь ли ты побыть рядом со мной? Только прости, насчёт вот этой любви, Я уже не тот…

Солнце было до противного ярким. Беззаботным, как долгий день на летних каникулах. Оно гордо катилось по питерскому небу и знать ничего не знало о проблемах людишек, что так старательно копошились на одной из вращающихся вокруг него планет. Андрей долго смотрел на сияющую звезду и курил сигарету. Дошёл до фильтра, моргнул, прогоняя темноту в глазах, и резко развернулся обратно к обшарпанному зданию, навевающему унылый ужас. — Шурик, я так не могу. Этот санитар… Видел, какая у него рожа? А ручищи? А взгляд какой? Забьют здесь Миху нахрен. Пока Балу раздумывал, идти вслед за другом или подождать, взвинченный Князь уже вывалился обратно на улицу, на ходу поправляя косуху. — Грымзы канцелярские. Не положено… Что за идиотские порядки. Балунов прицокнул, огляделся и, понизив голос, двинулся по узкой тропинке в сторону от главного входа. — Андрюх, спокуха. Поищем другой путь. — Глухо всё… — Князь в отчаянии махнул рукой и зашипел, потирая ужаленный палец. — Смотри, забор сплошняком идёт, сверху колючая проволока, вокруг крапива. Это, Сань, не психушка, это тюрьма какая-то. Из-за забора сквозь приоткрытые на проветривание зарешеченные окна раздался глухой, протяжный, мало похожий на человеческий вопль. Парни вздрогнули и переглянулись. — Нет, Сань, ты как хочешь, а я должен попасть внутрь. Мне Мишку позарез увидеть надо. — Андрей, ты извини, конечно, но он сейчас вряд ли будет тебе рад. Ему хуёвее некуда. — Вот поэтому я ему и нужен. — Зачем? Герыч пронести в кармане? — криво и горько усмехнулся Балу и уклонился от подзатыльника. — Не смешно, Шур. Совсем не смешно. Они ещё полчаса топтались возле ворот, гипнотизируя железную ограду, не придумали ни одного дельного способа, чтобы попасть внутрь, и разошлись по домам. Князь старался жить обычной жизнью, но не мог. Всё время думал о Михе. Представлял, как его, всегда непокорного и своевольного, бьют резиновым шлангом или дубасят по голове и сходил с ума от безысходности и невозможности что-либо изменить. До слёз, до боли и жжения в израненной груди. Отчаявшийся Андрей каждый вечер приходил к больнице и с тоской смотрел на неприступный забор, словно надеялся разрушить его взглядом. Наконец Андрею повезло. Воющая сиреной скорая привезла буйного психа, который с ноги открыл дверцу и попытался сбежать. Пока медики ловили его по периметру, Андрей рванул к воротам и под шумок протиснулся внутрь, но у дверей был остановлен крепким санитаром. Тем самым, кому они с Балу дали денег и кассету с альбомом. — Опять ты? — присмотрелся мужик, слегка изменившись в лице. — Чего надо? — Да я… — Андрей принял самый уверенный и независимый вид, скрестив руки. — Пришёл вот узнать, как у друга дела. — Ночью? — санитар покрутил головой на толстой шее. — Нормально всё. Лежит, отдыхает. Скоро уж выйдет, потерпи. Дольше недели не держим. — Мне очень нужно его увидеть. Прямо сейчас. Санитар вздохнул и оттянул Князя в сторону. — Слушай, а ты… «Со скалы» — ты же поёшь? Я послушал кассету. Хорошие песни. Пошли, посидишь в подсобке, пока тут всё не утихнет. Потом проведу к нему. Андрей долго сидел в полумраке и тесноте на куче свернутых матрасов, вдыхал устоявшийся больничный запах, крутил в руках огрызок карандаша, что всегда валялся в кармане, и нервничал. Снаружи, в коридоре, гудели люминесцентные лампы, и внутри Андрея, в его душе, тоже шумело, как кровь в ушах, что-то странное, за долгие годы так и не оформившееся в однозначное. Он знал наверняка только одно — нужно быть рядом с Михой. Не оставлять его. И это было чертовски сложно, потому что в самые жуткие моменты жизни Горшка хотелось прибить. Своими руками толкнуть его в пропасть, на краю которой он, играючи, прыгает, чтоб уже закончились эти муки. Но Андрей держался. Потому что — любил. — Пошли. Андрей вздрогнул и с ёкнувшим сердцем пошёл за мужиком. Длинный коридор сменился не менее убитой общей палатой человек на восемь, если не больше. Миша, бледный, отрешённый, лежал на спине и бездумно смотрел в потолок. — Это чё? — Андрей сразу же заметил заплывший фингалом глаз и шагнул к санитару, сжимая кулаки. — Андрюх, не трогай его. Мы во всём разобрались. Я зла не держу, — Миха повернул голову и откашлялся. — Кость, оставишь нас? — Хорошо. Только тихо. Договорились? — Конечно, — Миха кивнул и, когда Костя ушёл, повернулся к подоконнику. — А ты там не вякай. Заткнись, кому сказал. — Миша. Опять он? — Андрей, сглотнув вязкую слюну, присел рядом и медленно, очень осторожно взял его за руку. — Да забей. Я знаю, что здесь никого нет. Всё в моей башке. Чё, как дела-то без меня? Группа как? — Ну… Так, понемногу, — прошептал Андрей, пытаясь выровнять сердечный ритм. Не получалось. Сердце дребезжало, как шестая струна при неправильно поставленном баррэ, и захлёбывалось чувствами, хлынувшими через край. Андрей покрепче перехватил Мишину руку и негромким полушёпотом принялся рассказывать о предстоящем концертном туре и нескольких новых песнях. Он говорил и говорил, а Миша слушал и улыбался. Андрей смотрел на эту улыбку, игравшую на искусанных в кровь губах, и терял нить повествования. Сбивался, начинал заново, но никак не мог заткнуться. Потому что боялся, что в тишине Горшок услышит все его тайные мысли, шустрыми тараканами шуршащие в черепушке. — Андрюх, ну чё ты… Трещишь, трещишь. Голова уже кругом, ё-моё. Андрей пожал плечами и спросил нарочито небрежно: — Очень били? — Терпимо. Но это не важно, на самом деле. Миша потянулся, заложив руки за голову, и Андрей разглядел ссадины на запястьях. Он мигом приказал себе засунуть жалость куда поглубже, но не справился с эмоциональной лавиной и крепко-крепко прижал Мишкину бедовую голову к своей груди. Горшок возмущённо буркнул, но не стал вырываться. А через минуту и вовсе мягко боднул Андрея и сплёл его пальцы со своими. — Я заберу тебя после выписки, — прошептал Андрей куда-то в патлатую макушку. — Хочешь? С батей твоим договорюсь. Поживёшь со мной первое время. Я как раз от родителей съехал. — Хочу, — не раздумывая, ответил Миха, рвано выдохнул и крепко зажмурился. Андрей почувствовал на предплечье тёплую влагу из-под дрожащих ресниц и ещё крепче притянул к себе, поглаживая по спутанным волосам.