Не такие

Карандашные буквы, выпуклые и чуть округлые, медленно выстраиваются на бумаге неровными рядами. От слишком сильного давления грифель ломается, оставив после себя ненужную кривую линию. Андрей чертыхается и тянется за точилкой. Яркость настольной лампы убавлена наполовину, и вся комната погружена в таинственный полумрак. За окном монотонно шуршит пакостный осенний дождь. Сквозь приоткрытую раму в комнату заползает нехорошая сырость. Заточив карандаш, Андрей возвращается к письму. Он торопится излить свои чувства бумажному листу, чтобы избавиться от них. Чтобы перестать задыхаться от боли, обиды, непонятости. На языке вертится ещё одно слово, подстрекаемое язвительным внутренним голосом, но Андрей не хочет его произносить. Ему суеверно кажется, что стоит лишь сказать «предательство» вслух, как последние нити истрёпанного связующего каната оборвутся окончательно, издав на прощание издевательское «трынь». Князев перечёркивает строчки, лихорадочно записывает новые и хмурится сквозь горькую улыбку. Он садился писать об одном, а вышло совсем другое. Буквы скачут, расплываются перед уставшим взором и складываются в знакомый портрет. Андрею хочется, чтоб с него радостно лыбился своей неидеальной улыбкой юный задорный панк Миша Горшенёв, но перед глазами мелькает совсем другой образ — одержимый местью парикмахер-убийца. — Дружище, — шепчет Андрей, в лёгком беспамятстве покусывая верхушку карандаша, — куда же всё исчезло? Что с нами стало? Князь перечитывает текст и тихонько пропевает его, подгоняя ритм. Да, опять получилась песня о Горшке. О нём и для него. Может, послушает, дурень, и поймёт, что же на самом деле чувствует Андрей. Конечно, это не выход, и самым правильным было бы поговорить по душам, с глазу на глаз, медленно, не перебивая друг друга на полуслове, да вот только это невозможно. Андрей не может больше метать бисер, проговаривая в сотый раз одно и то же. Ради чего? Для того, чтобы в ответ вместо истинного понимания снова услышать дежурную фразу: «Андрюх, да это всё понятно, на самом деле, но, ё-моё…» — за которой последует целая тирада, прямо противоположная тому, о чём они вроде бы только что договаривались. — Думаешь, ненавижу тебя?.. — шепчет Князь, вновь нервно затачивая карандаш до игольной остроты. — Уж твой-то масштаб личности позволяет. Тебя можно ненавидеть, да, Горшок? Ты, сука, гений. Не то, что я. Просто талантливый сказочник… А я вот люблю тебя. До сих пор люблю, несмотря на всё это дерьмо вокруг. Он тянется к мобильнику. Набирает номер, сбрасывает в начале гудков, и так по кругу. Внезапно Горшок перезванивает сам. Щелчок трубки, короткое хриплое «алло» и следующая за ним тишина бьёт как порванная струна по губам, хуже, чем отборный мат. Андрей рыбой хватает воздух и тоже ничего не говорит. Давным-давно, когда их история только начиналась, они не затыкались ни на минуту, перескакивая с темы на тему и обсуждая всё подряд. Звонили друг другу среди ночи, засиживались с гитарами до утра, и не обращали внимания на мир вокруг. Потом научились молчать и понимать друг друга без слов. Теперь же ледяное отчуждённое молчание радиопомехами разрывало сердце Андрея в клочья. — Ну чё заткнулся-то, ё-моё? Сам позвонил, и мнёшься, как тёлка, — Миха предсказуемо не выдерживает первым. Такой близкий и такой бесконечно далёкий. Совсем другой. Шальные мысли полчищами беспощадной саранчи проносятся в идущей кругом голове, выедая разум, и Князь с трудом стопорит себя, лишь бы не сорваться. Истерики — не его конёк. — Да всё уже сказано, Мих. Всё решено. Давай мы оба перебесимся, потом нормально поговорим. Пока, — он побыстрее сбрасывает вызов и упрямо возвращается к стихам, хотя перед глазами вместо бумаги мокрыми пятнами расползается пустота.