Васька

      Квартира состояла в основном из коридора. Он был почти двадцать метров в длину, к концу сужался и загибался за угол, заканчиваясь тёмным тупиком. Отец называл это место «аппендикс». В самом дальнем углу аппендикса, под слоем мрачноватых обоев пряталась наглухо забитая дверь, которая вела в кухню соседней коммунальной квартиры. Оттуда пахло подгоревшим молоком и хлоркой, слышались звон посуды и обрывки скандалов, а иногда совсем близко, как будто сразу за дверью, дребезжащий старческий голос пел старую песню: «Besame, besame mucho»…       Правая стена коридора была глухой, а в левой по очереди шли двери туалета, комнаты Влада, комнаты отца, ванны, через которую можно было попасть в кухню, и крошечной кладовки, которая была настолько маленькой и неудобной, что там ничего толком было не разместить. Кладовка была ровно один шаг в глубину и два шага в ширину. Словно в издевку в ней было окно, выходившее на эффектную перспективу Среднего проспекта.       Комната Влада глядела окном в знаменитый питерский двор-колодец. Солнце в это окно не светило никогда, и даже днём в ясную погоду приходилось включать свет. Сама комната была узкой и длинной, и всем своим видом вызывала ассоциации со словами «гроб», «пенал», «кишка», «келья» и другими, не слишком приятными. Вдоль одной стены стояла узкая кровать, а у самого окна, прямо над батареей, — письменный стол. Больше в комнате ничего не было — попросту не помещалось.       Комната отца была шире, здесь уже стояли шкафы (до отказа забитые книгами), письменный стол на трёх ногах, один угол которого был подперт обломком гипсовой колонны, кровать и секретер. И стол, и узенькая холостяцкая кроватка были завалены книгами и исписанными нервным почерком тетрадями. Даже при таком богатстве меблировки середина комнаты оставалась пуста, и там относительно свободно мог бы выполнить комплекс гимнастических упражнений мужчина средней комплекции.       Могло показаться, что эта комната выигрывала у соседней, и заботливый отец мог бы отдать её сыну, а сам со своей макулатурой перебраться в узкую, но был один нюанс — в комнате отца не было окна. Вообще. Свет в ней давала одна тусклая голая лампочка под самым потолком.       Если стены своей комнаты Влад украсил плакатами с изображением группы «Кино» полным составом, «Арии» и «Эйси/Диси», то в комнате отца стены были голы, и только над столом висел маленький портрет Чехова в скромной деревянной рамочке. Антон Палыч был изображён в несвойственной для себя манере — без очков и вечного разочарованно-назидательного взгляда. На портрете он был молод, весел и бодр — видно было, что это не тот скучный Чехов, который написал «Крыжовник» и «Вишневый сад», а тот самый Антоша Чехонте, который делился в письме приятелю своим опытом общения с японскими проститутками.       Кроме книг, тетрадей и стандартного мужского барахла в комнате не было ничего, и это было очень характерно для отца — литература была для него всем: увлечением, работой, отдыхом, досугом и способом убежать от действительности.       Так, каждая по-своему, комнаты скромно отражали характеры своих хозяев.       Кухня была всем хороша. Большая — целых двенадцать метров, с окном на улицу, широкими распашными дверями, она могла бы стать украшением этой нелепой квартиры, но, к сожалению, не стала по причине чудовищного, почти аварийного, состояния.       Во-первых, попасть в кухню можно было только через ванную, и это немало смущало редких гостей, да и самих хозяев поначалу. Впрочем, человек — не свинья, ко всему привыкает. В старом питерском жилом фонде такие встречаются чудеса планировки, что диву даешься, а тут всего лишь проходная ванная, ничего страшного — отгородился шторкой и мойся, мужики привыкли.       Во-вторых, сразу после переезда, отец взялся было делать ремонт и начал с кухни: отбил со стен старую кафельную плитку — белую, страшную, как в больнице — и… совершенно охладел к дальнейшим работам. Теперь голые стены пестрели остатками плиточного клея и ранами обнажившейся кирпичной кладки. Со стен трещины шли на потолок, и с него падали периодически куски штукатурки.       В общем, бестолковая была квартира. Влад с отцом оказались в ней после развода родителей, о котором никто не любил вспоминать.       И им ещё повезло: вместо пусть и убогой, со странностями, но отдельной квартиры в центре, могла достаться и просто комната в коммуналке, где-нибудь, прости господи, на Гражданке или у Пролетарской, и сидели бы оба в четырех стенах, с общим сортиром на несколько семей. А так — какая-никакая, но своя кухня; хоть и проходная, но своя ванная, свой туалет, а разруха, как известно, не в клозетах, а в головах — возьмись оба за ремонт, быстро привели бы свое жилище в нормальный вид, только ни одному, ни второму это было словно бы и не надо: Владу по малолетству, а отцу… с ним сложнее.       За что бы отец ни брался, получалось одно и то же: энтузиазма хватало на пару дней, максимум — на неделю. Потом наступала апатия и полное равнодушие к только что начатому делу.       Работал отец в издательстве и раньше на работу ходил по необходимости, а не с девяти до пяти, как остальные, но теперь словно бы совсем не стало у него этой необходимости: когда он бывал на работе, было непонятно — разве что, когда Влад был в школе. Домашними делами отец занимался наскоками, как будто специально копил проблемы, чтобы потом кинуться на них с яростью, поковырять и тут же разочарованно бросить. Дома было грязно, и царил бардак, отец ходил по квартире в старом свитере, меланхолично пил кофе из кружки с отбитой ручкой, и вид у него был вечно усталый.       Это началось с отъезда мамы и сестры. Отец и раньше был человеком настроения — как говорила мама до развода, или «распиздяем», как она говорила после развода, но с того дня, как они с Владом остались вдвоем, стало совсем плохо.       Всё было решено и сто раз оговорено, взвешены все «за» и «против», родители обо всем договорились: мама с Никой едут за море, в саму Америку. У мамы там работа, перспективы, самореализация. Ника маленькая, её не оставишь, она едет с мамой, она быстро адаптируется, привыкнет, выучит язык. А Влад — подросток, у него школа, у него характер, подростковые взбрыки, вот закончит школу — тогда конечно, тогда подумаем… А может быть, и раньше, если появится возможность, как только устроится мама на новом месте, получит вид на жительство, тогда, конечно... И Влад остался с отцом в Питере.       Мама сказала: «Драму устраивать не надо, жизнь штука сложная, в ней бывает всякое». Отец сказал: «Для уныния поводов нет, жизнь только начинается, в ней ещё всякое будет». Влад драму и не устраивал, не унывал, ждал маминых писем из Америки, с жадностью читал, как мама с Никой живут, как здорово у мамы на работе, какие крутые там компьютеры, какой удачный у мамы контракт, какой шикарный дом, как бодро Ника болтает по-английски… И все ждал, когда мама напишет, что ждет Влада у себя, что время пришло, что теперь можно ехать. Почему-то ему казалось, что билет на самолёт будет прямо в конверте с письмом. Что мама напишет просто: всё, сынок, мы устроились, пакуй вещи и лети к нам.       Такого не было.       В письмах мама все больше рассказывала о себе и Нике, о своей работе и жизни там, всё меньше спрашивала о том, как живут Влад с отцом и как дела у них.       Влад исправно писал про школу, что учится хорошо, что с отцом они живут дружно, мягко намекал, что характер у него хороший и подростковых взбрыков нет.       Шли месяцы. Пи́сьма становились все короче и приходили все реже. На день рождения Влада мама неожиданно позвонила, они с Никой спели ему в трубку «Happy birthday to you» — чисто, совсем без акцента, такими далекими, чужими голосами, что стало не по себе — и правда, с другой половины земного шара. Потом мама минут десять рассказывала про Калифорнию, про то как они с каким-то мистером Митчеллом ездили втроём в Сан-Франциско, про какой-то caravaning, про Golden Gates, и какое там всё adorable. Мама добавила, что четырнадцать лет — прекрасный возраст, что в некоторых штатах Владик уже мог бы получить driver license, а под конец пожелала здоровья и хорошо учиться.       — Это же сколько такой звонок стоит, а? Представляешь, прямо из самой Америки! А мама не пожалела! — подбодрил отец, когда Влад разочарованно положил трубку.       А Владик понял — можно больше не ждать. Мама его не пригласит. Драмы он не устраивал, просто впал, наконец, в уныние.       Влад лежал на кровати в своей убогой комнатке и ковырял трещину на стене: за толстым, похожим на фанеру, слоем старых обоев шли желтые от времени газеты — они тоже отходили от стенки слоями. Сперва в них было про Перестройку и гласность, потом про надои и пятилетки, потом про Кубу и Вьетнам, потом про Гагарина. Чем дальше, тем темнее была бумага, и бледнее шрифт: про «перегибы на местах» и борьбу с культом личности, потом про врагов народа и «отщепенцев», потом про коммунистический интернационал, а потом в конце слов появились твердые знаки, и стало совсем ничего не разобрать: какое-то временное правительство, немцы и Лига наций.       Раздолбанный кассетник безбожно тянул пленку, и Вячеслав Бутусов пел резиновым голосом: «Гудбай, Америка, о…, где я не был никогда», Влад лежал, накрывшись покрывалом с головой, и чувствовал себя мышонком, попавшим в ловушку.