Васька

      — Вон, гляди, с батей вчера поссорился. — Диня повернулся боком и задрал рубашку. Над поясом штанов с тощего живота на спину перетекала красная полоса. Заканчивалась она на ребрах четким отпечатком чего-то прямоугольного, размером с коробок спичек.       — Это от чего? — удивился Влад.       — От ремня, от чего же ещё! А тут бляхой попало. — Диня хмыкнул и потрогал пальцем четкий синяк. — Лёху в армию провожали, вот и нажрался старый…       — За что же он тебя?       — Да так… Слово за слово. — Диня поморщился. Он крутился и показывал боевые раны: на пояснице, руках и боках.       «Теплак» освещался тусклой лампочкой, но даже так было видно, что следы темные.       — Он тебя по спине бьет, что ли? — спросил Влад.       — Куда попадет, — усмехнулся Диня, — ты что думаешь, я себя пороть дам? Да хуй ему! Это мне увернуться некуда было, а то хрен бы он меня достал.       Диня, шипя и чертыхаясь, заправил рубашку в штаны.       — А ты чего сегодня кислый такой? — спросил он, закуривая.       В крошечном полуподвале было тепло и по-своему уютно: шипели трубы, дым клубился под потолком. Всё настраивало на откровенность.       — От матери письмо пришло. — Признался Влад.       — И чего пишет?       — Обижается на меня, что не отвечаю.       — Так ответил бы! — усмехнулся Диня. — За мной точно бы не заржавело!       Он сделал вид, что сочиняет и наморщил лоб:       — Дорогая мамаша! Привет тебе с наших солнечных болот! Не скучно тебе там, в Америке? У нас тут заебись! Ты ничего в дороге не потеряла? Например, меня?       Тема была неприятной, но Диня кривлялся так легко и забавно, что Влад рассмеялся.       — А еще чего пишет? Или предъявы одни? — спросил Диня.       — Не знаю. Отец утром письмо в руки сунул, я только начал читать, а дальше не стал. Выкинул. — Влад сплюнул себе под ноги. Издалека с улицы донесся приглушенный школьный звонок — закончился нулевой урок, и через десять минут начинались занятия. — Слушай, а может, задвинем сегодня, а? Не хочу я туда идти. Настроения нет.       — Это можно. — Диня приоткрыл дверь и выглянул наружу: с неба шел мокрый снег, с карнизов и крыш текли струи воды, разбиваясь в лужах взрывами грязных брызг.       Влад, заметив сомнения друга, демонстративно достал из кармана деньги — триста пятьдесят рублей.       — О! — обрадовался Диня, — гуляем! Папаня отстегнул?       — Да щас, «отстегнул». Это на экскурсию в Кронштадт.       — Какую экскурсию?       — Я отцу наплел, что на экскурсию едем, а то достало с пустыми карманами ходить. Еле-еле на сигареты хватает. Так что я угощаю!       — Ну, угощай, раз сегодня богатый! — обрадовался приятель и, натянув на голову куртку, первым выбежал под дождь.       Даже взрослые, опытные в деле пьянства люди, собираясь на попойку, испытывают веселый азарт, приятно щекочущий в груди. Что уж говорить о подростках — этих так и распирает радость от предстоящего вкушения запретного плода, даже если само опьянение, а точнее — его последствия, немного и пугают.       Разумеется, наша парочка и вместе, и по отдельности уже ни раз пробовала спиртное. Дома ли за праздничным столом, под укоризненные взгляды мамы, рюмочку вина или две, или во дворе, среди приятелей, бутылку пива или банку «Джин-тоника» — но опыт был. Да и странно было бы, если бы вдруг его не было — все тогда пили! Время было такое.       Нынешним-то подросткам дай полную свободу и бесконтрольность, и они увязнут в ней с головой, а нынешние-то не в пример сознательней давешних: и интернет у них есть, и «саморазвитие», и другие развлечения всякие, да и перспективы жизненные (при всех оговорках и нюансах текущего момента) всё-таки повеселее. Так что же требовать от Дини и Влада? Пили, конечно, куда было деваться. Пили с радостью и детским восторгом, который сразу делал процесс пьянства наивным и трогательным.       Пацаны побежали в ближайший магазин, и Влад взял на полках банки с джин-тоником. Продавщица заартачилась было, увидев его совсем детское лицо, но Диня, страховавший следом, хлопнул ладонью по прилавку:       — Брата в армию провожаем! Отец послал. Не продадите, так он сам придет. Только он злой — третий день уже бухает. Пеняйте на себя…       — Ой, да иди ты! — Тётка поморщилась, махнула рукой и отпустила детворе четыре банки «Синебрюхова» и пачку сигарет.       Стоило выбежать с покупками на улицу, а там уже, как по волшебству, светило солнце. Бурая снежная каша под ногами чавкала радостно, струи ледяной водички текли за шиворот весело, совсем по-весеннему, и настроение было уже другое. Впрочем, улица для пьянства годилась плохо — хотелось тепла, уединения и уюта, и друзья забежали в первый же знакомый парадняк.       Утыканный хабариками подоконник, горячая ржавая батарея, шипучий коктейль в алюминиевой банке, сигарета. Разговоры обо всем подряд. За окном март — последний месяц зимы. На карнизе, с той стороны грязного стекла сидит голубь и поглядывает на стремительно пьянеющих подростков. По водосточной трубе с грохотом проносятся обломки льда, растопленного солнцем. Романтика!       Бухло делает главное: оно снимает внутренние оковы. Поэтому так весело от глуповатой шутки, поэтому так легко течет разговор, и всё вокруг кажется таким простым и понятным, словно глядишь вокруг новыми глазами. И Диня говорит: «Да хуйня это всё», в ответ на что? Уже неважно. Уже начата новая тема — что-то про школу и про будущую жизнь, и снова друг говорит «хуйня», и гогот разносится по заплеванной лестнице.       — Идем, чё покажу! — позвал Диня и, смяв ногой пустую банку, пошел по лестнице выше.       — На чердак, что ли? Пошли… — Откликнулся Влад — Отолью заодно.       На чердаке было темно и грязно. Весь пол был усыпан голубиным пометом и какими-то тряпками. С деревянных стропил, увитых проводами, что-то свисало, как лианы в джунглях.       — Во! Здесь выйти можно. Пойдем, проветримся. — Диня перешагнул замотанные в утеплитель трубы и направился к слуховому окну. Дёрнул узкие дверцы, и тьма рассеялась — чердак наполнился светом, шумом с улицы и ветром. Голуби, жавшиеся возле отдушин, недовольно захлопали крыльями.       — Не ссы, тут не высоко.       — Кто ссыт? Сам ты ссышь! — Влад следом за другом выбрался наружу.       Рыхлый лед стремительно таял, и покатая крыша вся блестела водой. Уклон был не крутой, но опасный, жидкий ржавый заборчик по периметру крыши доверия не внушал.       Диня смело шагал по скользкой кровле и даже в одном месте проехался, как по накатанному, до самого края. Влад догнал его, двигаясь осторожней, хватаясь свободной рукой за всё подряд.       Вид отсюда открывался шикарный: впереди было только небо и крыши. Стены домов, как на узких улицах и дворах, не давили больше, небо над головой растекалось широченное, и от этого захватывало дух и кружилась голова. А может быть, она кружилась от джин-тоника — это было неважно. С каждым глотком из банки проблемы становились всё мельче — школа и учителя с их вечными доебами, жуткая конура, которую теперь нужно было называть домом, мамин отъезд и её странные письма, отец с его бестолковым и истеричным подходом ко всему — всё это было где-то внизу, а здесь был только ветер, небо и воля.       Диня оперся грудью на ледащие перила, свесился вниз и плюнул. Ветер подхватил его плевок и понес вдоль улиц далеко, в сторону Дворцового моста.       Дуло здесь знатно: куртки на пацанах надувались как паруса, шапки давно сорвало бы с голов, если бы шапки на головах были. Длинные Динины волосы трепались в разные стороны, как флюгер во время шторма.       — Круто? — крикнул он.       — Круто! — ответил Влад, осторожно приседая на задницу и отползая подальше от края.       А Диня вошёл в раж: орал, стоя поперек ветра, раскинув руки, изображая не то летучую мышь, не то самолёт, дёргал шаткие заграждения, даже делал вид, что перелезает наружу. У Влада каждый раз замирало от страха сердце.       Смесь адреналина с алкоголем горела внутри как фейерверк, сметая остатки тревог и печалей. Влад тоже решился и подошел к краю. Заглянул вниз — до земли было и правда «не высоко» — всего каких-то семь этажей. Держаться было не за что — заграждение стараниями Дини ходило ходуном.       Приятель, между тем, в очередной раз перекинул ногу через парапет, но в ледяной жиже мокрый кроссовок вдруг поскользнулся, Диня вцепился руками в железную ограду, которая под его весом накренилась в сторону улицы и заорал как резаный матом. Влад очухался от страха, ухватился за поручень сам и потянул что было сил на себя. Парапет с ржавым скрежетом вернулся на место вместе с Диней, который спешился с него и тут же заржал.       — Дебил! — крикнул Влад.       — Да ладно тебе! Не упал же…       Надурачившись вдоволь, оба вернулись с крыши в теплый парадняк. Напитки заканчивались, но расходиться не хотелось. Наоборот: душа требовала продолжения, и оно не заставило себя ждать.       Продавщица в том же магазине только хмыкнула, но спорить не стала, и на остатки денег выдала друзьям бутылку «Сълчев бряга», пачку «Честерфилда» и Стиморол с самым мятным вкусом — это по требованию Дини, чтобы перебить выхлоп.       Что было дальше, Влад помнил только фрагментами. Сменяли друг друга улицы и чужие подъезды. Кажется, на них с Диней кричала какая-то тетка, кажется, Влада тошнило. Вокруг головы крутился калейдоскоп из уличных фонарей, желтых лампочек в парадных и огоньков сигарет.       Четко помнились два момента: обида на друга за то, что тот пьет столько же, но совсем не пьянеет, сволочь, и как Диня показал на улице возле старого дома вверх и сказал: «Гляди, какие сиськи» — и правда, у кариатид, поддерживавших облупившийся балкон, были голые груди.       День, который, казалось, начался буквально только что, вдруг резко закончился. Влад стоял один во дворе своего дома, вокруг было темно, куртка на нем была расстегнута. В зажатом кулаке было что-то твердое. Он раскрыл ладонь — на ней лежали две подушечки Стиморола. В воздухе еще висело Динино «Бывай». Часы показывали половину девятого.       В доме уже горели окна, и Влад только сейчас вспомнил, что отец вообще-то ждал его к двум часам. Он отряхнул грязь со штанов, застегнул зачем-то куртку, бросил в рот жевачку и пошел сдаваться.