Васька

      — Нет, ты мне объясни! — кричал отец. — Я не понимаю! Ты объясни! Как такое возможно?       Влад уже устал наблюдать этот театр одного актера: отец заламывал руки, хватал себя за волосы, дергал ворот на рубашке, словно она его душила, вопрошал и взывал. Он бегал по коридору, размахивая руками, показывая, как именно он волновался, заглядывал Владу в глаза, тряс за плечи и говорил, говорил…       — Что это вообще за выходка? Что это за нонсенс? Как такое может быть, а? Нет, ради всего святого, ты объясни! Я не понимаю…       Голова у Влада кружилась, ноги подкашивались, и он сползал по стене вниз, пытаясь сесть на корточки, но отец каждый раз хватал его за капюшон куртки и тянул вверх.       — Прогулял! Соврал! Напился! — каждое восклицание выходило гомерическим, эпатаж дошел до высшей точки и вдруг резко сдулся. Отец приблизился к Владу, понюхал у самого носа и сказал уже тихо, — напился. И дрянью какой-то. Ну, зачем? Владик, ну зачем?       Влад развел руками, улыбнулся и сел на пол. Отец, словно отыграв положенную сцену, сник, смотрел теперь устало и тянул жалобно:       — Ну, я же волновался… Ну, разве так можно… Еще и гадостью какой-то…       По-хорошему, надо было, конечно, попросить прощения, повиниться, и на этом представление и закончилось бы, но расслабон от алкоголя выдохся, благодушная веселость испарилась, и им на смену со дна души поднималась какая-то сердитая пена: хотелось непременно устроить скандал. Словно бы все обиды, страхи и недовольство, которые копились долгие месяцы, теперь нашли слабину и решили выплеснуться разом.       Влад поднялся, придерживаясь за стенку, немного запутался в рукавах, но стянул куртку, не глядя повесил её на крючок, но промахнулся — куртка с шумом упала на пол.       — Волновался, да? — прошипел он отцу прямо в лицо. — Ты волновался? А я? А как я жил всё это время, ты знаешь? Да ты! Да вы…       Влад перевел дух, переждал волну накатившей дурноты и продолжил:       — Клоповник это вонючий! — он махнул рукой, показывая на квартиру, — по мне каждую ночь тараканы ползают. А школа новая? Нормально мне? Я семь лет с одними ребятами учился, все учителя меня знают. И вдруг — хрясь — и по живому! С вещами на выход, из нормальной жизни с мамой, с друзьями, с сестрой сюда, в эту духоту, в этот кошмар… Потому что вам приспичило развестись! Потому что вам всё надоело! Я же здесь один, понимаешь? Меня же здесь с тобой бросили!       Ярость уже клокотала в груди, подгоняемая остатками хмеля, и Влада понесло:       — И вообще… Ни в какой Кронштадт мы не поедем, если хочешь знать. Я тебе соврал. И деньги пропил. И мне понравилось! И мне не стыдно! — кричал он. — Из нищеты этой вечной, из говна этого хоть на день вынырнул…       Отец от такой тирады опешил, он глядел в ответ обиженно и растерянно, а Влад, выговорившись, наконец, ждал, что тот сейчас его ударит — соберется только с мыслями и отвесит оплеуху. Почему-то этого даже хотелось, чтобы конфликт перешёл уже в горячую фазу.       Оплеухи не было. Отец, кивнув расстроенно, ушел на кухню, оставив Влада одного со своей яростью. Тот постоял какое-то время, сжимая кулаки и прикидывая, какую еще колкость можно сказать, но душа, растревоженная жаждой скандала, требовала общения, а тело требовало еды, и ноги сами понесли его на кухню, вслед за отцом.       Там было светлее. Отец курил свою вонючую «Стюардессу», отвернувшись к окну и глядя на вереницу ночных огоньков, и его сердитая спина словно ставила в разговоре многоточие.       Влад хотел было продолжить его дразнить, ему было чем: хотелось сказать и про бытовую неустроенность, и про вечную эту отцову отрешенность от всего мирского, и про то, как легко он согласился на развод и раздел всего — и имущества, и детей, — а эту мысль вообще давно хотелось развить, и сделать отцу побольнее — за всё, за все обиды сразу, но Влада отвлекла сковородка на плите. В ней, под крышкой от эмалированного ведра, оказалась жареная картошка — подгоревшая, конечно, но это было неважно. Из желтой картофельной массы торчала ложка, и Влад, вооружившись ею, стал есть прямо стоя, жадно чавкая и шкрябая ложкой по дну.       — На тарелку положи, — буркнул отец, — и поешь по-человечески.       Не будь рот у него набит, Влад ответил бы что-нибудь ядовитое, а так только грохнул крышкой об плиту. Отец на это не обернулся.       — Нет, ты, конечно, во многом прав, юноша бледный со взором горящим, — сказал он. — По сути прав, но не по форме. А это важно!       Пепел с его сигареты сыпался на подоконник, а с подоконника его сквозняком сдувало на пол. Отец продолжил:       — Но то, что жизнь к тебе несправедлива, не повод быть несправедливым в ответ. Это раз. И потом… Повторюсь, ты неправ по форме: ты не имеешь морального права так со мной разговаривать, даже если тебе есть, что мне предъявить. Даже если есть…       Отец говорил очень тихо, не спорил, и ярость в груди Влада, уже немного приглушенная жареной картошкой, стала униматься.       — Мне за многое нужно перед тобой оправдываться, — сказал тот, — а за многое не удастся оправдаться никогда. Но сейчас я этого делать не буду. Сейчас ты виноват, и сам это знаешь.       Влад знал. Вот только остыть сразу, накалившись минуту назад до красна, было невозможно. Внутри всё дрожало. Он сунул руки в карманы, и в левом нащупал мятую пачку сигарет.       Тот же самый черт, который утром подбил его прогулять школу и напиться с Диней, вдруг, шутки ради, предложил закурить прямо при отце. В другой раз этой дикой идее Влад только улыбнулся бы внутренне, но сейчас так и подмывало рискнуть: он словно шел по тонкому льду, с каждым шагом проверяя — выдержит лед или нет.       Отец так и стоял, повернувшись спиной, и Влад, поглядывая на него, достал пачку, вынул из нее сигарету и тут же пугливо сунул пачку обратно в карман. Сигарету он осторожно помял между пальцами, готовый в любой момент её спрятать.       Мысль была такая: что если это как раз тот момент, когда можно отвоевать себе побольше свободы? Не «отвоевать» даже — раз все равно никакого скандала нет, даже после прогула и демонстративной пьянки, — а просто поставить отца перед фактом: всё, теперь я взрослый и буду делать, что хочу.       Влад, всё же отчаянно смущаясь, прикурил от конфорки и с максимально невозмутимым видом встал с отцом рядом, тоже высматривая что-то в черноте окна. Он даже успел пару раз затянуться, пока отец не выхватил из его рук сигарету:       — Ну-ну! Ты с ума-то не сходи, парень! Борзеть — тоже меру знать надо!       Странно, но этот окрик подействовал успокаивающе: лёд трещит, и дальше не пройти — опасно. Ну, и ладно. Значит, ещё рано. В конце концов, если бы вдруг выяснилось, что теперь и правда всё можно — и пить, и гулять, и курить на кухне наравне с отцом, это было бы… немного слишком. Влад и сам к такой свободе не был готов. Что-то подсказывало, что не стоит так торопиться взрослеть.       Он поспешил улизнуть с кухни к себе, чувствуя холкой, что эта последняя демонстрация как будто сдвинула какой-то заклинивший педагогический механизм, и лучше отца больше не провоцировать — хуже будет, как бы даже вообще не вышло, что палку Влад уже перегнул…       В комнате было привычно тесно. Лампу Влад не включал, сидел в темноте — только из коридора на кровать падал тусклый свет. Есть уже не хотелось. Хмель из башки выветрился. Можно было раздеться и лечь спать, но что-то мешало, какое-то чувство неполноты события — словно спектакль не закончился, и расходиться ещё рано.       Влад сидел и прислушивался: отец на кухне погремел посудой, потом на минуту наступило затишье — видимо, он курил — потом зашлепали шаги по коридору, что-то брякнуло в соседней комнате, посыпалось со шкафа, отец сказал «да твою же мать», снова наступило затишье. А потом он появился в дверях и включил свет.       Между кроватью и стенкой протиснуться можно было только боком, так что Владу пришлось подвинуться. Отец сел рядом и положил себе на колени ремень — свой старый, потёртый, кожаный. На удивленный взгляд Влада он пожал плечами и сказал неуверенно, будто оправдываясь:       — Я тоже не знаю, надо ли. Тоже сомневаюсь. Это, конечно, очень грубо… И решиться очень непросто. Но знаешь, иногда старое средство — самое надёжное. И если я в чем-то и уверен, так в том, что границы в твоём возрасте всё-таки нужны!       Отец встал, сложил ремень петлей, развернулся к Владу лицом и ласково потрепал его по волосам:       — В общем, ты это… Давай без драм, ладно? Ложись.       И Влад понял, что именно так этот вечер и должен был закончиться.