Васька

      Еще совсем недавно всех этих ярких вывесок, кричащих рекламных щитов и растяжек не было. Город выглядел, пожалуй, опрятней, строже, но скучней. Фасады домов были такими же грязными и ободранными, тротуары заплеванными, асфальт точно так же вздувался, как будто под ним гуляло дрожжевое тесто. В доме на углу Восьмой линии и Среднего проспекта точно так же выбиты были все стекла на первом этаже, а пустые проёмы забиты фанерой. Точно так же дворы были завалены мусором, а стены исписаны похабщиной. Народ ходил с такими же мрачными лицами, разве что одет был потусклее.       Ещё совсем недавно город назывался иначе — Ленинградом, и страна называлась по-другому, и флаг был другого цвета, а потом — хоба! — и всё поменялось. Товарищи стали господами, КГБ превратилось в ФСБ, ПТУ в колледжи, короче — названия сменили.       Вот и в городе сильно поменялись вывески. Содранные немного наспех, как погоны на дезертире, они все равно то тут, то там выглядывали. То «Булочная» вылезет из-под пластиковой вывески какого-нибудь кафе, то еле заметные буквы «Гастроном» проявятся над витринами магазина электроники, то под слоем отвалившейся штукатурки вдруг заалеет какая-нибудь коммунистическая речевка.       Доходило и до смешного: над светящимся табло с курсом валюты у одного обменника красовался хоть и слегка потускневший, но вполне разборчивый, выбитый в камне вымпел «Ударникам социалистического труда», а над секс-шопом «Шалун» сохранился написанный размашистым курсивом лозунг «Пролетарии всех стран — соединяйтесь».       Пестрые современные вывески на фасадах домов смотрелись ярко, но как-то не слишком основательно, как свежая краска, намазанная очень тонким слоем — вот все эти советские колосья, гербы, звезды и надписи и пробивались сквозь неё.       Но стоило присмотреться, и становилось заметно, что «Советский» слой тоже был наносным, хоть и въелся за семьдесят лет основательней. И из-под него тоже выглядывали вывески и надписи: на посеревшем от времени фасаде жилого дома, в котором всегда была парикмахерская, темнело «Гороховъ. Цирюльня». Дальше по улице на таком же триста раз перекрашенном старом доме вдруг проявилось под окнами бельэтажа само собой слово «Очаковскiя». Где-то мелькнул «Табакъ», где-то «Товарищество на вѣре».       Владу нравилось во время прогулок по городу подмечать эти приветы из прошлого. До развода родителей и переезда они всей семьёй жили в Купчино, где все дома были примерно одинаковые, дворы совсем одинаковые, даже подъезды были одинаковые, и теперь эта архитектурная пестрота старого города его утомляла — улицы состояли сплошь из фасадов, каждый в каком-нибудь своем этаком стиле. Влад в них все равно не разбирался, а рассматривать почему-то не любил. Наверное, будь он здесь гостем, было бы интересно — что когда построено, да кому принадлежало, да где какое барокко-рококо, — а он-то знал теперь, что дома эти были набиты сплошь комуналками или такими же нелепыми квартирами, как у них с отцом, и люди в них жили плохо и бедно. А вывески — другое дело: они тоску не навевали.       Зад болел несильно. Вчера вечером, после всех волнений, порка показалась Владу ерундовой: отец бить боялся, ремень опускал осторожно, делал большие паузы, в которых Влад спиной (точнее, голой задницей) ощущал, как отец колеблется, сомневается и переживает. Когда всё кончилось, и Влад, завернувшись с головой в одеяло, откатился к стенке, отец ещё долго стоял над ним, дышал, покашливал и, наконец, сказал:       — Не знаю, что в таких случаях положено говорить. Так что… спокойной ночи!       Влад спал хорошо и проснулся отдохнувшим. Похмелья не было, и даже ненавистная комната не казалась сегодня такой убогой. Он подумал, что за завтраком будет неловко, что с отцом придется молчать и друг на друга не смотреть, но вышло по-другому: отца вообще не было дома.       На завтрак была овсяная каша (подгоревшая). На столе, в блюдце с отколотым краешком, лежало вареное яйцо, лопнувшее при варке, из которого наполовину вытек белок и свернулся бесформенной белой массой. В чашке уже лежал чайный пакетик — оставалось только вскипятить чайник и налить кипяток. Куда ушел отец, было непонятно, записки на столе не было.       Кашу Влад есть не стал. Он запихнул в рот вареное яйцо, запил холодным кипятком прямо из носика чайника и пошел в душ. День вчера выдался непростой, и вечер — неоднозначный, о чем свидетельствовали и пунцовые следы на его заднице, и общий раздрай в душе.       С одной стороны, чувствовалась относительная справедливость полученного наказания — относительная, потому что теперь, под струями горячей воды, тело отозвалось тупой болью, которая могла бы быть и поменьше. К тому же папина реакция хоть и не радовала по форме, но по сути даже успокаивала. Это было как идти с завязанными глазами по темной комнате, боясь запнуться и упасть, а потом нащупать стену: стена твердая, об неё можно и удариться, а можно и держаться за неё, и двигаться уже смелее, хоть и в одном направлении. Очень было похоже.       С другой стороны, продолжая мысленно ту же аналогию, Влад решил, что не будь в комнате так темно, и не будь у него завязаны глаза, не пришлось бы искать наощупь стену и за неё держаться. А этот самый мрак, в котором он оказался, ни капельки от ремня не рассеялся. Наоборот: теперь себя было жалко еще и за то, что отец наказал, как маленького, таким стыдным и обидным способом.       В общем, в школу Влад пошел с противоречивыми чувствами, и на душе стало еще сумрачней, когда выяснилось, что Диня на занятия не явился.       — Горячев, ты сегодня один, что ли? — Тамара Александровна взглянула поверх очков и ухмыльнулась своей вечной ядовитой ухмылочкой. — А где второй паяц? Опять прогуливает?       — Не знаю, — буркнул Влад, мрачно зарываясь в учебник. Ему вдруг отчетливо вспомнились темные следы от пряжки на Дининой спине.       До конца уроков он не досидел. После четвертого (это была матеша) свалил, и теперь бежал дворами и улицами к другу.       Солнце светило и грело. Голуби курлыкали. Влад петлял по тротуарам, обегая лужи. В нужной подворотне, под закопченной аркой ссал, уперевшись лбом в стенку, какой-то дядька, здоровый, как кашалот. Влад перепрыгнул через струящийся ручеек и, не теряя темпа, взбежал по лестнице на третий этаж.       На звонок в дверь открыла соседка.       — Здравствуйте, я к Дине… — начал было Влад, но тётка махнула рукой и ушла куда-то вглубь квартиры.       Влад сам захлопнул за собой дверь, наспех потоптал грязными ботинками скомканную половую тряпку и пошел к нужной комнате — Юнтунены жили за самой дальней дверью, в конце коридора.       У них было непривычно тихо. Динина мама сказала: «А, это ты. Заходи» и заставила разуться.       Комната была огромная — метров сорок — и вся была нарезана старой мебелью на каморки. У самого входа она была перегорожена шкафом так, чтобы получилась прихожая, дальше боком шел еще один шкаф, отделяя уголок, в котором жили Диня с братом — а теперь Диня один, и только потом начиналась жилплощадь родителей — там было окно, стол и телевизор, но в углу стоял шифоньер, за которым родители спали.       Влад бывал у них несколько раз по вечерам, когда все были дома, и каждый раз было шумно: Диня с братом были шумные, хоть и каждый по-своему, отец был громогласный, а маме приходилось их всех перекрикивать. И сейчас тишина немного пугала и, как оказалось, не зря.       Диня сидел в своем закутке на кровати скованно, будто не дома. Владу он обрадовался, встал, улыбнулся, и стало видно, что у него разбито лицо: губа распухла, а под глазом налился темный фингал.       — Это из-за вчерашнего? — шепотом спросил Влад.       — Не… — Диня кивнул на соседнюю кровать, и когда Влад сел, сам вернулся на место, устроившись уже чуть раскованней. — Это потому что Лёха уехал, вот он и разошелся. Некому было остановить…       У Дини на лице, кроме синяков, было что-то совсем не свойственное подросткам: какая-то такая тоска, в которую даже сперва не верилось. Влад покрутил головой, озираясь, и хотел уже спросить «А где…», но друг его опередил:       — Гитару мою разбил. — Сказал он с такой горечью, что в темном закутке стало еще темнее. — И склеить нельзя.       Влад сидел пораженный горем друга и не знал, что сказать. Диня тоже помолчал, словно про себя поминая гитару, потом вздохнул, но уже не горько, а так, как вздыхают при виде тяжелого чемодана, который далеко нести.       — Ничего. — Опять улыбнулся он. — Фингал пройдет. Завтра… нет, послезавтра уже в школу приду. Ничего.       Он лег на кровать и обхватил себя за плечи:       — Гулять я не пойду. Что-то не хочется. — И, перед тем, как отвернуться к стенке, добавил, — домашки не надо. Всё равно не буду делать.       Влад посидел ещё минуту молча, а потом осторожно похлопал друга по плечу.       Необычно тихая и серьезная Динина мама перед уходом Влада сказала, отведя глаза:       — Ты завтра заходи после школы. Он, хоть на улицу и не хочет, но надо его как-то развлечь, а то… расстроился.       

***

      В Купчино Владу казались одинаковыми типовые дома, типовые школы и типовые магазины, а здесь, на Ваське, его удивляло, как похожи между собой дворы. Маленькие, сжатые со всех сторон гладкими, какими-то голыми стенами они были одинаково унылыми. Если на улицу выходили нарядные или строгие, простые или сложные, но фасады домов, отчего улица напоминала книжную полку с выставленными в ряд томами чьих-то сочинений, то дворы были удивительно однообразными.       Всё воображение художников уходило на лицевую часть — так решил Влад, — и на дворы уже ничего не хватало. В маленьких дворах стены казались еще выше, они уходили высоко к самому небу, и самого неба почти не оставалось — внутрь заглядывал только крошечный лоскуток. Окошки были узкими, а сами стены почему-то были выкрашены почти одинаковой противной охристой краской.       Влад, конечно, слышал про знаменитый желтый Петербург Достоевского, который доводил до сумасшествия одного нищего студента, но сам никогда не верил, что эти плоские стены могут так сильно влиять на людей. Оказалось, и правда могут.       На улице было душно. Двор буквально физически давил на него. Грязно-желтый, тоскливый до ужаса цвет вызывал отвращение. Даже сейчас, когда вверху было ясное синее небо, чувство, что ты упал на дно коробки, из которой не выбраться, было очень сильным.       В расстегнутой куртке он выскочил из двора на улицу, словно за ним гнались. Здесь стало немного легче, и Влад побежал вдоль линии к Большому проспекту.       На Большом было широко и просторно. Стены не давили, неба и воздуха было много. Влад отдышался, вытер со лба и шеи пот. То ли от бега, то ли от внезапного солнца ему стало жарко, он даже подумал, не снять ли куртку совсем, но лень было таскать ее в руках.       Лужи на асфальте стремительно высыхали, и тротуары были все покрыты причудливыми силуэтами, похожими на фигуры зверей: лошади, носороги, верблюды, слоны…       Влад шел, не разбирая пути. В голове у него творился сущий кавардак. Обида на маму и отца, которая ещё вчера не давала покоя, потом вроде бы немного унялась, снова вернулась и теперь грызла изнутри. Своя собственная обида смешалась с обидой за Диню, и чувство острой несправедливости сосало под ложечкой как голод.       Он очень долго гулял. Смотреть по сторонам ему не хотелось, как будто этот старый район с его старыми домами и узкими дворами был в чем-то перед ним виноват. Он злился на маму за то, что она его бросила, злился на отца за то, что тот плохой отец, злился на себя за то, что сам едва ли не с благодарностью принял вчерашнее наказание и напридумывал отцу каких-то нелепых оправданий. Злился на родителей Дини за то, можно было с Диней вот так. Злился на тротуар, который вместо асфальта то и дело подсовывал брусчатку, злился на ветер, который дул в уши и норовил сорвать куртку с плеч.       Солнце давно скрылось. Город темнел и мрачнел.       Сам не заметив как, Влад оказался на набережной, а по ней добрел до Стрелки. Нева здесь разливалась шире всего, и размер её поражал. Еще скованная серым льдом, она пугала своей скрытой мощью, гудела подо льдом и билась в него. Этот нечеловеческий масштаб страшной темной воды внушал трепет и ужас, а еще чувство абсолютной беспомощности и обреченности.       Было совершенно ясно, что это не город построен на реке, а река разрезает его так, как ей надо. Не смотря на все мосты и гранитные набережные тут царствовала безраздельно стихия, а вовсе не человек с его смешными вывесками, революциями, сомнениями, обидами и мечтами.       Даже рядом с Невой, не смотря на пробирающий до костей ветер, Владу было жарко. Голова наполнялась расплавленным свинцом. Давно было пора идти домой — даже бежать домой, на часах уже был девятый час — но Влад стоял и смотрел, как чернеет небо. Только замерзнув до того, что стали стучать зубы, он, наконец, запахнул на груди куртку и побрел отсюда прочь.       С вечернего неба, подсвеченного снизу желтыми фонарями, начал сыпать мелкий колючий снег. Жар сменился ознобом, таким что тряслись даже губы, а пальцы деревенели в карманах. Грудь и горло драли железные опилки, голова болела, и здравый смысл, который и без того нечасто к Владу заглядывал последние пару дней, изменил ему окончательно.       Вместо того, чтобы закутаться потеплее и поспешить домой, Влад обошел школу по соседней линии, постоял немного возле закрытого уже магазина, в котором они с Диней вчера брали «Синебрюхова», а потом ту болгарскую отраву, и нырнул в знакомый парадняк. Там он поднялся по лестнице до самого чердака, с трудом ориентируясь в кромешной темноте, на ощупь нашел угол возле замотанного тряпками стояка центрального отопления и сел, сунув под задницу рюкзак. Булькающее в трубах тепло сморило его моментально, и он уснул.