И тени земные, и свет вечный

Лучи рассветного солнца протягивали ладони сквозь цветные сине-сиреневые с золотом окна витражей. Стрельчатый свод уходил высоко к небу и тому, кто взирал оттуда на простирающийся у его ног мир. Тонкие каменные перекрытия лишь подчеркивали хрупкость и изящество этого свода, у которого, казалось, не было стен: их заменило узорчатое полупрозрачное стекло. И свет, преломляясь в его изгибах, меняя цвет в своем пути во внутреннее пространство, мягкими переливами падал на каменный пол. По сторонам, в еще уходящих в темноту нишах замерли статуи: святые возводили свои чистые очи горе и молитвенно складывали тонкие руки. Их неземные черты были полны покоя, которым в этот рассветный час дышала вся придворная часовня Святых Королев. Они обе были здесь, две королевы Талига, причисленные к лику святых. И их алтари смотрели друг на друга с двух концов этой устремленной ввысь и обреченной свету часовни. Мраморная святая Октавия стояла вполоборота, чуть наклонив голову, как будто к чему-то чутко прислушиваясь. Ее небольшие руки с хрупкими запястьями лежали на груди в жесте, которым она вверяла себя то ли земному, то ли небесному возлюбленному. Из-под небрежно сдвинутого капюшона на плечо падала тяжелая, расплетающаяся коса. Вечно юная, вечно печальная, она уже столетие смотрела со своего небольшого пьедестала с неизбывной тоской. Единственная любовь великого Франциска Оллара, для которой он добился места на небесах и в людской памяти. За спиной статуи открывалось ярко освещенное множеством свечей полотно. На нем Октавия, изображенная у того окна, где ее впервые увидел Рамиро Алва, была другой: улыбающейся уголками губ, умоляющих о поцелуях, теребящей пряди волос нервными пальцами, прямо смотрящей вперед бездонными синими глазами, теми глазами, которые от нее унаследовали герцоги Кэналлоа. Эта неуверенная улыбка только что родившейся женщины, еще не верящей в свое счастье, но страстно надеющейся на него, потрясала в сотый раз так же, как в первый. Навстречу святой Октавии, прорезая взглядом и запечатленным в мраморе порывом пространство, поднималась святая Катарина. Скульптор изобразил эту королеву последнего Излома в момент, излюбленный ее агиографами: на суде, устроенном узурпатором над маршалом Алвой, она поднимается к кафедре свидетелей, чтобы дать показания, смертельно опасные для ее жизни. Она настаивает, что Рокэ Алва невиновен. Она призывает его к сопротивлению. Она ведет себя, как королева, не признавшая прав и силы тараканов, забравшихся в ее дворец… Вдовье платье королевы своей мешковатостью только подчеркивало хрупкость ее фигуры. Благодаря неповторимому искусству мастера ее мраморная вуаль, казалось, была готова отделиться от волос и, поднятая порывом некстати влетевшего ветра, упасть вниз, туда, где подол платья Катарины сливался с полом. Статуя второй королевы также была помещена на фоне картины, но ее сюжет был гораздо страшней и патетичней, чем запечатленный на противоположной стене. Неестественно изогнутая, Катарина лежала на толстом, ворсистом ковре, быстро впитывавшем кровь, которая обильно вытекала из раны у ключицы. Ее чрево, еще по привычке питавшее плод, было опущено. Вывернутая шея, сильно запрокинутая голова и безмятежно спокойное лицо. Пустые и навечно открытые глаза серьезно смотрели на струйку крови, вытекающую из-под ковра и пачкающую белоснежный манжет платья королевы… Королева-мученица, погибшая от руки убийцы именно тогда, когда она готовилась стать матерью. Алессио заставил себя оторвать взгляд от глаз святой Катарины и взглянуть на Октавию. На ее щеке трепетал розовый отблеск проникшего сквозь витражи света, и казалось, что статуя плачет. Это волшебство часовни Королев заставляло приходить туда снова и снова и, опускаясь коленями на холодные, леденящие кровь плиты пола, отдавать свои мысли им – женщинам двух Изломов. Здесь Алессио не покидало ощущение тайны, непередаваемой притягательности мира тех, кого он видел каждый день и не мог постигнуть – женщин. Две королевы, две святые – и две неразрешимые загадки. Два образа, многократно воссоздаваемые мужчинами. Две истории, описанные мужчинами. Две женщины, ими любимые и ненавидимые. Что на самом деле знали о них те, кто впервые поднял голос в защиту того, чтобы признать их святыми? И что знали те, кто очернял их память? Святая Октавия была особым символом для юношей из дома Алва – той «девочкой в окошке», которую многие из них тайно желали встретить – и не встречали никогда. Она была мечтой, ускользающей в молчание и мрак недостижимости. Мечтой, запечатленной в камне так, как, казалось, не может быть исполнено в реальности. Святая Катарина стала воплощенным зерцалом королевы – образцом, на который надлежало равняться всем дочерям талигойских аристократов. Честь и сила духа, которые встречались далеко не у каждого мужчины – вот то, что должно было остаться от нее в памяти грядущих поколений. Мать детей, которые смогли пережить младенчество, бури Излома и выполнить тот долг, который на них налагало происхождение. Однако были те, с языков которых капал яд. Они называли Октавию шлюхой, а Катарину – любовницей маршала Рокэ Алвы. Они говорили, что супруг Октавии доставил трон Франциску Оллару, а всеми выгодами этого пользовалась его жена. Они припоминали Октавии ее незнатное происхождение, а Катарину объявляли незаконнорожденной, плодом супружеской измены. Они находили особое наслаждение в том, чтобы ломать сказку и топтать ногами то, что оставалось от ее обломков. Алессио подошел к статуе святой Октавии, чувствуя спиной пристальный взгляд мраморной Катарины. Что чувствовала эта женщина, когда она оказалась при холодном, до мозга костей изъеденном аристократическими фанабериями, истекающем ядом дворе Кабитэлы? Каково ей было, когда умер безумно любимый ею муж? И любила ли она его на самом деле так, как утверждают некоторые? При этой мысли король невольно обернулся и встретится глазами с серьезным взглядом Катарины. А кого любила эта женщина? Та, кому злые языки приписывают многочисленные измены мужу, рождение детей от маршала, а не от короля, и бесчисленных жертв в виде юных Людей Чести? Та, которая, если верить ее агиографам, терпела оскорбления от узурпатора, но не назвала ему имя отца ребенка, которого носила под сердцем? Алессио сдержал вздох и невольно поднес руку к виску. Эти женщины так же, как и те, кому он ежедневно целовал руки, жили в мире мужчин. И представляли в нем тайну всех тайн. Октавия смотрела на мир глазами Сестры Смерти, хоть, возможно, никто из ее современников не замечал этого. Катарина, окруженная мраморной вуалью, казалась встающей из воды найери – непостижимой, нечеловечески прекрасной и смертельно непредсказуемой. И те, кто так нечасто наполнял залы королевского дворца в Олларии шелестом своих юбок, были их дочерьми. Как было заглянуть в их сердца? Как читать в их широко раскрытых прекрасных глазах? Солнце, вступавшее в свои права на небе над столицей Талига, щедро разлило свои теплые лучи, и они затопили часовню Святых Королев. Из темноты выступили все закоулки, все ниши, и казалось, что святые вздохнули от счастья, купаясь в щедрости солнца – единственного бога, которому поклоняется все живое. Темно-синие глаза замершей у окна Октавии вспыхнули – в них поселился теплый свет, который не исчезнет из них, пока солнце, пройдя свой небесный путь, не скроется за горизонтом. Тени, залегшие на лице Катарины, исчезли, и королева как будто помолодела. Почти юной девушкой она смотрела на ту, которая жила на один Круг раньше ее, и Октавия отвечала ей полной понимания улыбкой.