И тени земные, и свет вечный

На маленьком столике в парадном будуаре замка Шато-де-Сёриз, затканном белыми шпалерами с золотым орнаментом, лежали небольшие копии портретов. Король-конунг Хайнрих твердо смотрел из-под кустистых бровей, тяжелая золотая цепь «рысьего ордена» обвивала его шею. Наследный принц Адольф, которому суждено было погибнуть за три месяца до изгнания холтийцев, замер вполоборота, небрежно положив руку на эфес шпаги. Его брат Густав, вошедший в число первых жертв войны, которая уничтожила королевство его отца, стоял на краю обрыва, откуда открывался вид на теряющийся в дымке Хёгреде. Девушка, которую теперь стало чуть более естественно называть Алеанной, узнала всех троих. Однако она с обезоруживающей честностью рассказала, что не слишком хорошие копии этих портретов она видела в Хогеннау. Другое дело, что уже тогда люди, на них изображенные, казались ей знакомыми. «Из моего детства я помню только смутные образы, сотканные из эмоций и конкретных ярких деталей. Но не лица. Я могу предполагать, что видела этих мужчин в обстановке, обычной для меня до того, как я оказалась в Хогеннау. Но не могу осознать, в какой связи с ними состояли я или моя мать, которую я помню более отчетливо. К нам приходили разные мужчины, но кем они были для нас, я не знаю». После этих слов Алессио постарался скрыть некоторое раздражение, пристально наблюдая за реакцией Армана Дорака, сопровождавшего его в Шато-де-Сёриз. Граф был безупречным придворным, тем сложнее королю было справиться с поставленной перед собой задачей. Алессио хотел понять, в какой связи находятся девушка и нашедший ее царедворец. Не является ли ее появление просто интригой Дорака, не создана ли самозваная принцесса им самим. - Эрэа, - Алессио поморщился. Он предпочел бы, чтобы граф называл девушку «ваше высочество», - я прошу оказать нам честь и доставить удовольствие его величеству. - Боюсь, я не вполне поняла вас…, - мимика девушки говорила об обратном: она поняла что-то, что ускользнуло на миг от самого короля. - Я прошу вас спеть для его величества и меня, - вкрадчиво пояснил Дорак. – Полагаю, это доставит также удовольствие и вам, ведь ранее вы пели не в столь блестящем обществе. Алеанна быстро опустила глаза и внезапно покраснела. Алые пятна залили ее щеки и расползлись по шее, красными стали даже кончики мочек, выглядывающих из прядей волос. Алессио метнул недовольный взгляд на Дорака. Что делает этот человек? Он вполне мог бы не напоминать девушке о том, в каком состоянии она была до встречи с графом. Кроме того, какое странное поведение! Зачем ему лишний раз дискредитировать свою протеже в глазах короля? Или он считает, что раз Алессио не уверен в истинности ее происхождения, он, Дорак, может позволить себе так себя вести? Король перевел глаза на Алеанну. Ее щеки все еще алели румянцем. Насколько для нее было унизительным то время, которое она провела у Жильсона Морнэ, если даже легкий намек вызывает у нее такую заметную реакцию. Или же это все тонко продуманное притворство, и Дорак сумел спланировать сцену заранее…? И все же – нет. Этот неутихающий румянец, эти опущенные глаза, это непрекращающееся молчание… Какая подкупающая искренность. Или… - Как будет угодно его величеству, - прошептала она. - Я умоляю вас, - Алессио галантно поцеловал девушке руку. Они устроились на низком диване у стены. В соседней зале, вид на которую открывался через дверной проем, смолкли голоса: придворные – мужчины из свиты Алессио и дамы штата воспитанницы графини Савиньяк – оставили свои беседы, когда Алеанна взяла в руки лютню. Ее пальцы скользнули по струнам, и в будуаре закружилась мелодия. Ветер Севера, Спой мне о доме моём, Что посмела забыть. В небо серое Мы на рассвете уйдем До чертогов Судьбы. Алессио чувствовал, как дрожит и трепещет у него внутри ее голос, несильный и, может быть, не самый красивый, но выразительный, покоряющий чувством, вложенным в каждый напевный слог. Тонкие пальчики касались струн, и те послушно отвечали им то глубоким стоном, то быстрыми переливами. Увлеченный ими, Алессио не сразу осознал, что песня звучит на языке гаунау, и вряд ли кто-то еще в этой комнате может понять значение ее слов. Лед дробят у крыльца Кони Часа Конца В ожидании зова Последней трубы. Эта песня пахла Севером: его вересковыми пустошами, заполненными медвяным запахом маленьких бледно-сиреневых соцветий, его сосновыми лесами, через которые легко проходило солнце, его скалами, обрывающимися в холодное темное море. Эта песня звала на Север и пугала им. Звонким вереском Спрячутся наши следы – И не вспомнят о них. Кто поверит нам, Рыцарям падшей звезды Из отвергнутых книг? Пусть в узоре времён Ни стихов, ни имён, Но напомнит забывшим их полуночный крик. Эта песня ничем не напоминала того, что, срываясь с губ придворных менестрелей, заполняло собой дворцы талигойских аристократов. Она не была похожа на дикие напевы моряков и студиозусов, на дробные и грозные в своем дисциплинированном ритме песни ремесленников, на заунывные излияния крестьян. Обычно поют о любви, войне или пирушке – или об иссушающем своим постоянством быте. Эта песня кричала о другом. Словом брошенным Будет разрушен покой И живое тепло. Мелким крошевом – Мир под жестокой рукой, Как цветное стекло. По веленью творцов Нам смеются в лицо… От руки неумелых умирать тяжело. Внезапно Алессио уловил в словах что-то знакомое. Настолько знакомое, что на миг он исчез из парадного будуара замка Шато-де-Сёриз, и оказался в Эйнрехте. Там на центральной площади прямо перед королевским помостом, возведенным напротив городской ратуши, в петлях болталось девять тел. Восемь мужских и одно женское. Все исхудавшие, почерневшие от холода, изуродованные пытками и горем, покрытые уже засохшей кровью. Так за непокорство платили вожаки восстания, охватившего всю северо-восточную Гаунау. Сон безвременный В липкой глухой тишине Переписанных фраз. Ядом медленным – Ложь в почерневшем вине – Дар последним из нас. В окна бьется рассвет – Больше времени нет… Мы достигнем Чертогов В установленный час. Северный ветер, налетавший от скрытого за холмами и долинами моря, колыхал тела, бессильно повисшие на веревках. По перекладине виселицы уже прогуливались вороны, постукивая клювами о плотное дерево. Недалек тот час, когда эти клювы застучат по костям людей, которые еще так недавно были живы… Алеанна сильнее ударила по струнам. Ветер Севера, Спой мне о доме моём, Что посмела забыть. В небо серое Мы на рассвете уйдем До чертогов Судьбы. Лед дробят у крыльца Кони часа конца В ожидании зова Последней трубы. Последняя нота, оторвавшись от струн, додрожала в ставшей вдруг холодной комнате. И смолкла. Песня кончилась, и в соседней зале зашелестели юбки придворных дам. Но все еще хранили зачарованное молчание. Алессио не решался его нарушить, украдкой рассматривая умолкшую девушку. Она смотрела в окно невидящими глазами, не замечая упавшую на лицо полупрозрачную светлую прядку. Ее тонкие пальцы вцепились в гриф лютни так, что побелели костяшки. - Скажите мне, эрэа, - наконец, произнес Алессио, решив не дожидаться, когда граф Дорак прервет молчание каким-либо замечанием, безусловно, куртуазным, но звучащим плоско и пошло в звенящей атмосфере будуара, - имеет ли эта песня отношение к событиям восстания, которое произошло в Гаунау семь лет назад? Девушка повернула голову и пристально посмотрела на него. Впервые на ее лице читался неподдельный интерес. - Да, ваше величество. Это старая песня, записанная еще во время последнего Круга Молний и измененная в годы восстания. Ее для меня пел бродячий бард, который как раз это осуществил. Он был слеп. Разгром восстания пощадил его жизнь, но отнял глаза. - Я…, - Алессио осекся, с удивлением замечая подбирающееся к горлу волнение, - я был в Эйнрехте, когда там казнили вождей этого восстания. - Его величество, безусловно, не хочет сказать, что он сочувствует мятежникам, - поднял голову Арман Дорак. – Он лишь намекает, что лично присутствовал при завершении этих событий. Алессио осадил придворного взглядом, но ничего не сказал. - Я благодарю вас за то, что вы спели для нас, - произнес он, поднимаясь. – И за то, что спели именно эту песню. Однако нам, к сожалению, пора прощаться. Благодарю вас за гостеприимство. По дороге обратно, теряющейся в быстро сгустившихся сумерках, Алессио опять погрузился в пучину сомнений. Почему она спела именно эту песню? Было ли это мгновенное решение, или она предполагала, что когда-нибудь будет петь перед ним? Если так, то сколько времени она провела, подбирая, что именно сорвется с ее губ? На какую реакцию рассчитывала, репетировала ли перед зеркалом свое поведение? И что она хотела этим сказать? Среди этого вихря вопросов, проносившихся в его голове, наиболее болезненно отдавался один: что в ее поведении было естественным, своим, непритворным, а что – результатом науки госпожи Савиньяк? Арман Дорак, чуть придерживавший коня, чтобы ехать на корпус сзади его величества, улыбался про себя, вспоминая только что разыгравшуюся сцену и вчерашний разговор, состоявшийся между ним и кардиналом Дионисием. «Вы, ваше высокопреосвященство, полагаете, что я ваш телом и душой и сыграю здесь роль, угодную вам. Но вы, ваше высокопреосвященство, такой же смертный, как и я. А не ошибается только Создатель. Вы забыли об этом, ваше высокопреосвященство. Что ж, вам придется когда-нибудь вспомнить об этом, но будет поздно. Я не настолько глуп, чтобы ставить на одну лошадь и играть за одну партию».