И тени земные, и свет вечный

В крупном канделябре кованной алатской стали оплывали белые свечи. Язычки их алого пламени извивались причудливыми саламандрами. За окном был поздний ночной час, колокола Дорского аббатства пробили к полуночной службе. Дора, восстановленная после потрясений последнего Излома, стала символом жизни, поднимающейся с пепелища. Регентский совет в самом начале Круга провел там пышную церемонию, главными действующими лицами которой стали юный король и его братья с сестрами. Горожанки и придворные дамы, не скрывая бегущие по щекам слезы, смотрели на этих детей, чей отец был замучен в узилище узурпатора (все предпочли забыть, что Фердинанд Оллар окончил свои дни в самостоятельно сплетенной петле), а мать пала от жестокой руки фанатика. Хотя дело о канонизации еще не было завершено, никто не сомневался, что она святая. При свете догорающего камина Алессио читал первое донесение Джеффри Давенпорта. Королевский архи-шпион работал оперативно: подняв на ноги нескольких агентов, он за половину дня сумел подготовить полный отчет о политических и личных связях Альфреда Окделла в последние годы. Это, безусловно, не проливало свет на того, кто на самом деле воодушевил герцога на дневной разговор с королем, но давало возможность очерчивать версии. Алессио горько улыбнулся. Повелитель Скал, воплощение чести и благородства, оказывается, уже полтора года посещал некую самостоятельную даму на улице Роз. И все было бы прекрасно, если бы к этой даме не хаживал Виттих Беляу, второй посол северной державы в Олларии. Причем, скорее всего, визиты дипломата носили не столь интимный характер, как посещения герцога. Итак, Вальтер фок Мессерер желает видеть принцессу Каданы, а его восточный коллега устраивает демарш Окделла с предложением королевского брака с дочерью повелителя Скал. Значит ли это, что Гаунау за спиной Эйнрехта хочет столкнуть кесаря с Талигом по вопросу Каданы и что-то от этого выиграть? Независимость, например? Или другой вариант. Кесарь Фридрих колеблется между войной и миром с Талигом. Эйнрехтская партия войны, безусловно, желает великую северную державу в составе кесарии, Гаунау, Каданы и Норуэг. Партия мира, что тоже известно по донесениям Давенпорта, желает того же, но другими методами. Если Виттих Беляу в Олларии – агент первой из них, а Мессерер – второй, это значит, что с одной стороны проводится интрига, чтобы наконец столкнуть Дриксен и Талиг из-за Каданы, а с другой – попытка превратить появившуюся принцессу в козырную карту кесарии, а не талигойцев. Алессио сложил листок с донесением вдвое и похлопал им по руке. Не стоит слишком увлекаться построением северных версий. Все же это только первое донесение, скоро будут еще, когда Давенпорт проверит прочие связи герцога. Ни для кого не секрет, что в числе его ближайших друзей последнее время ходит Эрвин Ноймаринен. Возможно, второй сеньор севера строит тонкую интригу ради увеличения своей значимости при дворе. Почему бы второй раз не попытаться выдать замуж за короля свою дочь? «Леворукий, - думал Алессио, - я не могу перестать быть королем Талига даже в собственной спальне. Пока я не женат, наиболее волнующий всех и вся вопрос, кто же станет моей супругой. Стоит жениться, каждая подробность наших с ней отношений будет выставлена на всеобщее обозрение, до тонкостей разобрана и сотни раз обсуждена». Чуть приподнявшись с ковра, на котором он устроился перед камином, Алессио бросил листок в огонь. Тонкая бумага, исчерканная закорючками хитрого шифра, свернулась и начала дымиться, а затем вспыхнула. Еще мгновение, и от нее осталась только горстка праха, исчезнувшая среди дров и багровых углей. Молча глядя на бушующий в камине огонь, Алессио вспоминал, как так же легко в нем исчезали другие письма – свидетели его несостоявшейся любви. Чувства отцвели и должны были быть преданы забвению, встречи были прекращены, имя табуировано, а любовные послания, чьи слова звучали теперь то фальшиво, то режуще искренно, отправились в закат. Осталась только сосущая боль, которая изредка напоминала о себе в самые неожиданные моменты. И недоверие. «Леворукий, - Алессио который раз за день помянул повелителя кошек, - почему бы Окделлу было не оставить при себе соображения о супружеской любви?»