И тени земные, и свет вечный

Покрытая серой мягкой пылью дорога вильнула и, уходя от грозного взора расположившегося на камнях Лита, нырнула в запыленную ивовую рощу. Здесь деревья были гораздо старше, чем рядом с недавней деревней. Их толстые узловатые ветви отходили от необъятных стволов и устремлялись ввысь. По поверьям, уходившим корнями в седую древность, на этих ветвях любили сидеть русалки, соперницы литтен за внимание бога Скал. Эта роща пахла язычеством и древними силами, но дорога сквозь нее была хорошо наезжена, что позволяло сомневаться в чувствительности местных жителей, часто пересекавших рощу по пути в Олдсбридж. Вынырнув из-под длинных цепких ветвей, Алессио оказался на широкой равнине. Гладь дороги широкой, змеистой лентой уходила к горизонту и сливалась с частыми белесыми облаками. Воздух дрожал от непривычного зноя, возвещая скорый взрыв, который завершится грозой и потоками воды, копьями уходящими в землю. Чуть в стороне от дороги примостилась маленькая эсператистская часовня. Ее давно не крашенные стены уныло смотрели на пустынную дорогу и пахнущую древним язычеством рощу, так же покинутую жителями окрестных деревень, как и этот храм. Крестьянам равно не было дела до мрачноватой поэзии вековых ив и красоты эсператистских икон в полумраке часовни. Столетие назад, в страшные годы Излома королева-регентша Катарина и кардинал Левий подписали договор о религиозном мире между олларианской и эсператистской церквями. Было предложено забыть о вражде, преследованиях и притворстве, щедро собиравшим свою жатву в Талиге Круга Олларов. В первые десятилетия нового Круга Ветра по всей стране было выстроено множество эсператистских храмов, но большая их часть скоро оказалась полузаброшенной. Крестьянам было все равно, как именно славить Создателя. Им не было дела до богословских и политических тонкостей, они не вели длинных родословных и не записывали деяния своих предков. Они не видели смысла обращаться к вере, которую уже давно забыли. Эсператизму остались верны некоторые потомки Людей Чести – доолларовской аристократии Талига – а также некоторые городские круги. Впрочем, религиозный мир облегчил переход в талигойское подданство многим из тех, кто принял его в течение первого столетия Круга Ветра – жителям захваченных при Карле VI областей и многочисленным эмигрантам из разоренных Гайифы и Агарии. Излом, руками морисков повергший в руины город Эсперадора – Агарис, стал катастрофой для всех ожидающих. Не могло быть и речи о восстановлении существовавшей до него структуры. В этих условиях путь, избранный Франциском Олларом в начале Круга Скал, оказался наиболее удачным. Не порывая с эсператизмом догматически, государи Золотых земель создали в своих королевствах самостоятельные церкви. Всеми их формальными делами занимался светский глава, богословскими – духовный, а вопросы, касавшиеся всех верующих, решали соборы, на которые съезжались все кардиналы и магнусы восстановленных орденов. Молча глядя на покосившуюся семиконечную звезду, венчавшую острую крышу церкви, Алессио повернул к храму и услышал тихое пение. Внутри часовни несколько голосов славили Создателя и благословляли его скорый приход, оповещая о своем смиренном ожидании. Казалось, поет сама церковь, и звук исходит прямо из ее грязно-белых, неухоженных стен и сливается с застывшим воздухом, обнимая весь мир. Алессио обернулся – невидимая фигура Лита исчезла с холма, оставив вместо себя только серый зазубренный камень. Его время прошло безвозвратно. Отпуская из сжатых до боли пальцев мягкие кожаные поводья коня, Алессио опустился на колени туда, где мелкая светло-серая пыль смешивалась с редкой, тускло-зеленой травой. В бедности этого мира, в его невыразительности, особенно страстно звучал голос часовни, протягивающий к потерянному королю свои почти осязаемые руки. - Qua vadis, fili mi? - на пороге, в проеме открытой двери, за которой угадывался полумрак и неверный свет перед иконами, застыл священник в засаленной серой рясе. Он был почти полностью лыс, и темные глаза, смотревшие из-под исчезнувших бровей, казались провалами в никуда. - Homo sum, pater, - ответил Алессио, вновь опустив голову. Пыль шевелилась у его колен серыми щупальцами, - miser infirmusque . - Войди в храм, сын мой, - священник не решился продолжать разговор на древнем языке, которым владели теперь лишь немногие, горсть высокообразованных мирян и клириков, мнящих себя солью земли. – Там ты почувствуешь присутствие Создателя, и тебе станет легче. - Я не могу сделать этого, отче, - кровь, которую Алессио вынес на себе из-под взгляда языческого бога прошедших времен, нельзя было вносить туда, где молились о возвращении Ушедшего. - Ты налагаешь на себя излишне суровое покаяние, сын мой, - священник свел вместе остатки бровей. – Никто не вправе отказать тебе в утешении, которое можно обрести в обители Создателя, даже если ты закоренелый грешник, убивший родную мать. - И все же, отче, я прошу вас позволить мне остаться здесь. Человек с провалами вместо глаз неспешно кивнул головой: - Хорошо, сын мой. Молись – и Создатель услышит. А я буду молиться за тебя. Алессио вновь опустил голову, вспоминая, как редко в их первые встречи Алеанна решалась поднять на него глаза. Голос, исходивший из храма, пел о красоте дороги, ведущей к Создателю. На этом пути отступает все земное и тленное, и остается только дух, стремящийся к соединению с тем, кто его сотворил. На этом пути нет земных оков и условностей, нет забот о теле и его постоянных нуждах. Есть только дух и его стремление. И ничего более. Голос обещал возможность отринуть мир отблесков и теней с его ошибочными законами, навязываемыми каждому, существующему в нем, ради бесконечного пути познания того единственного, что этого было достойно. Света. Света и идеальных сущностей. И того преломления, которое порождает единственный доступный мир. Голос пел о том, что возможно открыться единственному вечному из всех человеческих занятий. И голос лгал. Точнее, Алессио, отпустив мысли и позволив им уйти от ранящих тем к высшим, услышал в нем не то, что пелось на самом деле. Когда отзвучала последняя нота, говорящая о красоте пути к Создателю, следующий звук возвестил о послушании. И разрушил всё. Послушание, равно как и нарушение его, было законом этого мира, мира теней и отблесков утратившего совершенство Света. Послушание навязывалось им так же, как многое другое: стремление к власти, к престижу и богатству или к покою, отсутствию тревог и мирному существованию. Послушание позволяло занять место в этом мире, а непослушание – его изменить. Следовательно, оно было одним из тех условий, которые предлагалось соблюдать – или не соблюдать – с не слишком разным результатом. Путь к Создателю через монастырь сынов Его был путем в никуда. Алессио поднялся с колен и легко, почти не отталкиваясь от земли, вспорхнул в седло. Уход от мира и поиск Создателя и Света был выходом только для него одного. Оставить все как есть, сойти со сцены, отказаться от участия в последующих событиях значило принести себя в жертву облизывающему кровавые губы Литу. А он не хотел приносить жертв. Не хотел платить кровью и выполнять требования мира теней. Он вернется в Олларию, чтобы спасти, а не погубить.