И тени земные, и свет вечный

Рассвет через неделю безумной гонки застал их в небольшом городке, недалеко от которого поднимал башни в небо недавно отстроенный замок Окделлов. Алессио, который в этот раз путешествовал открыто, не хотелось пользоваться гостеприимством Повелителей Скал, на которое пришлось бы потратить слишком много времени, поэтому небольшой отряд короля разместился на ночь в трактирах и тавернах городка. Поесть, провалиться в глубокий сон без сновидений на пять – семь часов, поменять лошадей и мчаться дальше – только в таком ритме можно было надеяться добраться до ставки фок Варзова за две недели. Ожидая, пока седлают лошадей, Алессио вышел за ворота трактира и оказался на площади перед единственным каменным зданием городка – подобием маленькой ратуши, где, кроме того, могли собираться местные штаты. Для столь раннего часа на площади было удивительно многолюдно. Лавочники с солидными брюшками, ремесленники в потертых фартуках, крестьяне, заглянувшие в город по мелким делам, стекались к паперти перед крашенной белым толстенькой олларианской церковью. Забравшись на ее каменный уступ, какой-то невысокий человек в серой рясе монаха-эсператиста бросал в толпу пригоршни каких-то слов. Подойдя поближе, Алессио смог их различить. - Братья мои! – надтреснутый голос монаха взлетал над площадью и развернувшим крылья падальщиком срывался вниз. – Грядет день, в который сбудутся чаяния всех чтящих и ожидающих! Создатель вернется на эту землю и воздаст по заслугам каждому! Молитесь, братья мои! Но знайте, что молитв недостаточно. Мы должны подготовить землю, чтобы она, как радостная невеста, встретила своего Создателя и Супруга. Мы должны очистить ее от скверны. Алессио вздрогнул. Каждый раз, когда люди в черном или сером кричали с паперти об искоренении скверны, проливались потоки крови. Ему бы не хотелось оставлять смуту в королевстве в то время, когда так необходим был мир. - Все ожидающие равны перед Создателем! – продолжал вещать проповедник. – Так долой то, что делает нас как будто неравными! Не должно быть ни знати, ни богачей. Все имущество перед грядущим приходом Всемислостивейшего, но Грозного Судии должно быть распределено между всеми. «Леворукий, - подумал Алессио. – Как скучно. Они всегда кричат об одном и том же. Почему бы не придумать что-то другое?» Однако король Талига ошибался на счет этого проповедника. - Создатель сказал: человек не должен владеть человеком. Да, у нас больше нет рабов! Но разве нас не окружают пережитки этого владения? Разве король не владеет каждым из нас? Разве кардинал не мнит, что владеет каждым из своей паствы? Да что кардинал, каждый занюханный епископ. Разве сюзерен не владеет своим вассалом? Разве курия цехов не владеет мастером, а мастер – подмастерьем? Разве трактирщик не владеет своими слугами? Разве ментор не владеет своими учениками? Разве муж не владеет женой и их детьми? Алессио с ужасом слушал, как разрастается этот список. Возникший рядом кардинал Дионисий, облаченный в светское платье для верховой езды, тоже слушал, чуть кривя губы в усмешке, отдающей брезгливостью. - Отринем же все эти зависимости, братья мои! Станем же полностью свободными и равными в торжестве своей свободы. И тогда мы сможем гораздо больше, чем теперь, на этой земле. И полностью будем готовы к приходу Карающего, но Милосердного. Пусть не будет ни господ, ни подчиненных. Пусть не останется ни ремесленника, ни батрака, ни трактирщика, ни ментора, ни ученика. Пусть будут только слуги Создателя, чтящие и ожидающие Его скорого возвращения. Пусть не будет отцов и детей! Пусть все жены станут общими! В ответ на последнее восклицание по толпе пролетел сдержанный гул одобрения. - Пойдемте, ваше величество, - Дионисий настойчиво указал королю в сторону ворот трактира, за которыми уже были выстроены лошади. - Этот монах не понимает, что он говорит, - задумчиво ответил Алессио, однако, направляясь в сторону, указанную кардиналом. – Если лишить человека того, что он назвал «зависимостями», то что останется? Если он не будет подданным, верным, членом профессиональной группы или цеха, мужем или сыном, то кем он будет? Не окажется ли вдруг, что этот абсолютно свободный человек есть бездна, способная только поглощать? - Эти размышления делают честь вашему разуму, ваше величество, - серьезно сказал Дионисий, невольно оглядываясь, чтобы кинуть последний взгляд на странствующего проповедника. – Однако не ищите их в голове у этого…слуги Создателева. Он видит Рассвет в общественном равенстве, потому что многого лишен в этом мире. И не может увидеть в нем Закат, который видим мы. - Кто скажет, - ответил Алессио, - что мы не придумали этот Закат, потому что едим на золоте, спим в тепле и по мановению руки поднимаем тысячи людей? Следовательно, мы слишком заинтересованы в сохранении неравенства, на которое ополчился этот человек. - Никто не скажет, - склонил голову кардинал. – Однако то будет аргумент этого неразумного, кричащего с паперти. Достаточно было услышать, что, порицая его, вы, ваше величество, обратились совсем к иным категориям, нежели понятия сохранения неравенства ради поддержания порядка. - Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, - Алессио улыбнулся. - Однако я все же должен попенять вам, сын мой, - Дионисий был всего лет на пять старше своего собеседника, и это обращение духовного отца всегда шутливо звучало в его устах. – Я знаю о ваших исканиях о Свете и его творческом порыве. Алессио поднял брови. - Не спрашивайте меня, откуда, - теперь кардинал улыбался открыто, - это тайна исповеди. Однако я вынужден вас предостеречь, сын мой. Даже если предположить, что вы поняли истинную природу Создателя, назвав его Светом, вы лишили себя главного в учении нашей веры. Милосердия. Вы сделали себя одиноким в этом мире, сын мой. Вы отдалили от себя Создателя. Это тяжкая ноша, и мне горько, что вы взяли ее на себя. - Вы сомневаетесь, - медленно, веско спросил Алессио, - что я буду в состоянии ее нести? - Нет, сын мой и ваше величество, - кардинал прикрыл глаза, на которые упали первые лучи недавно взошедшего солнца. – Я горд тем, что это занимает вас больше, чем количество пушек в замковых гарнизонах или количество драгоценностей на платьях придворных дам. Мое сердце лишь сжимается от того, что разделить эту ношу с вами невозможно.