И тени земные, и свет вечный

Саюри стояла на самом краю пропасти, бессмысленно внимательно наблюдая за тем, как из-под маленьких носков ее туфель выкатываются камешки и срываются вниз. Небо над ее головой раскололось на две неравные части. С запада, со стороны заката, наползала сплошная масса черно-фиолетовых туч. Восточная же сторона неба была безоблачной, и там на белесом фоне догорало, переходя в воздух, лишившееся очертаний солнце. Граница между ними была такой четкой и яркой, что казалось, две силы мгновенно вступили в единоборство. От красоты зрелища захватывало дух, но смотреть было безумно страшно, поэтому, опустив на глаза длинные золотистые ресницы, Саюри устремила взгляд в пропасть. В ароматах трав, запомненных ею наизусть и долго лелеемых, появилась новая, тревожная нотка. Упавшая на каменистую замлю растительность утратила свежесть – воздух вокруг наполнился запахом тлена, от которого хотелось бежать, бежать без оглядки. Пение птиц больше не приносило радости. В нем теперь слышались боль и одиночество, грозившие сорваться в отчаяние. Эти песни не могли более никого излечить от тоски. Те, кто их пел, сами были больны. Порывы ветра, которыми раньше упивалась Саюри, рвали платье и распущенные по плечам непривычно короткие волосы, грозя сбросить ее вниз. Они подкрадывались незаметно и мгновенно обнажали все свое коварство. Их длинные ледяные пальцы забирались к самому сердцу, и более было невозможно согреться. Для танца – ее отрады многие годы – стало слишком мало места. То пространство вознесенной к небесам скалы, на котором притулилось скромное жилище Саюри, сжалось до размеров шали, окутывающей зимними вечерами плечи устроившихся у камина женщин. На нем получалось только стоять и смотреть в неизбежность, поднимая руки в застывшем танце. Но страшнее всего был голос. Он пришел откуда-то извне, снизу, из того мира, от которого Саюри отделяла пропасть и воля братьев-богов. Он звал, и от этого зова не было спасения. Голос просил ее спуститься и подарить ему надежду, разделить одиночество, спасти от кружающих напастей. Любить и быть любимой. Но что могла она, вокруг которой были только пропасть, тлен, тоска и коварство? И вдруг раздался другой голос. И решилось все. Мгновенно и беспощадно. Бездушно, торжественно произнося слова, он возвестил: - Пусть девушка, утверждающая, будто она есть настоящая принцесса Каданы, предстанет перед высоким заседанием. И Саюри, оторвав ногу от шершавой поверхности камня, дававшей уверенность и опору ее маленькому ненадежному миру, сделала шаг в пропасть. … - Миледи! Миледи! Дитя мое… Да проснитесь же! Голос матери-настоятельницы вырвал Алеанну из холодных объятий сна. В окнах узенькой темной келии давно занимался пасмурный рассвет. - Да, матушка. - Заспались вы нынче, - голос матери Моники был наредкость озабоченным. – Всегда рано вставали, когда никуда ехать не надо было, а теперь… Видать заснуть долго не могли. Нужно собираться, платье уже готово, вон там, рядом с кувшином для умывания и теми побрякушками, о которых вы попросили. И платье то, что вам шили, я сама проверила. Одевайтесь и не теряйте времени. Через час подадут карету, чтобы ехать во дворец.